Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 58

щества. Он не поколебался ни на минуту разорвать дружеские связи свои

с людьми, подобными Блудову и Дашкову, который, впрочем, был тут ни при

чем. Он покинул родной отечественный очаг, с которым он свыкся и который

любил. Он предал себя жизни скитальческой, вопреки благоразумным и теплым

увещаниям друга своего Карамзина, так сказать, пастыря и патриарха

избранного тесного кружка, к котлрому, еще по родительским преданиям,

принадлежал и Тургенев, с самых отроческих лет. Все материальное и денежное

благосостояние свое перевел он заживо в собственность брата своего Николая.

Сам он жил более чем экономически, ограниченными средствами, которые за

собою оставил. Вот, повторяем, деятельный круг оппозиции, в котором он

вращался.



Для соблюдения исторического беспристрастия внесем в этот круг

оппозиции и некоторые резкие отзывы о событиях и людях, и устные

эпиграммы, которые мимолетно срывались с языка его и часто спросонья. В нем

не было ни капли желчи, и если оказывалось что-нибудь похожее на

злопамятливость, то эта была скорее дань, приносимая им принципу: потому

что и он, как многие из людей характера более уживчивого, чем упорного,

любил иногда облекать себя во всеоружие неприступности и непреклонности.

Многие или, по крайней мере, некоторые видели в нем человека опасного для

общественного спокойствия и гражданского благочиния; они приписывали ему

тайные помычлы и виды.



Близко знавшим его эти опасения были до крайности забавны и смешны.

Не было чельвека более безвредного и безобидного, как он. Карамзин говаривал

о нем, что доброта, благодушие его испаряются изо всех его потовых скважин

(sortent par tous les pores). Может быть, ему самому иногда нравилось казаться и

слыть таким пугалом. Как бы то ни было, вот забавный случай, породившийся

от этих опасений.



Он приехал в Москву, помнится, 30-го илии 31-го года. К московскому

приятелю его ходил в то время несчастный мелкий чиновник, служивший в так

называемой тайной полиции: он желал переменить род службы и просил

помянутого приятеля исходатайствовать ему другое место служения. Однажды

приходит он к нему и говорит: "Вы всегда были так милостивы ко мне, окажите

и ныне особую и великую милость. Вы хорошо знакомы с А.И. Тургеневым и в

обществе встречаетесь с ним не редко. Мне по начальству поручено

надсматривать и следить за ним и ежедневно доставлять репортичку о взглядах

и действиях его. А как мне уследить за ним? Он с утра до поздней ночи колесит

по всему городу из конца в конец. Да таким образом в три дня на одних

извозчиков растрачу все свое месячное жалованье. Помогите мне: дайте мне

материала для моих репортичек".



Вот приятель Тургенева и обратился в шпиона и в соглядатая его. Были

продиктованы следующие бюллетени: такого-то числа Тургенев два раза

завтракал, раз на Кузнецком мосту, другой на Плющихе у того-то и того-то, три

раза был у С-ой, два раза отвозил письма свои в почтамт почтдиректору А.Я.

Булгакову, обедал в Английском клубе, вечером пил чай у митрополита

Филарета, а во второй раз позднее у Ив.Ив. Дмитриева. Такого--то числа:

прятался в сеновале манежа, чтобы смотреть, как девица Ш. ездит верхом, был

на двух лекциях в университете, отвозил письма к Булгакову, вечером на Трех

Горах у К., вальсировал и любезничал с девицами Г. и Б. Такого-то числа пил

чай вечером у г-жи **** (именующейся в полицейских списках известной ...), а

вечером на бале у П. в Петровском, опять любезничал и вальсировал с

помянутыми девицами Б. и Г.



Таким образом с малыми изменениями были, в продолжении двух

недель, составляемы кондуитные и явочные списки Тургенева. Всего чаще

встречались в них имена ...ой и митрополита Филарета. С последним был он в

близких отношениях и по сочувствию, и уважению к нему, а равно и по

прежнему служению своему при князе А.Н. Голицыне.



Кто-то охарактеризовал следующим образом пребывание Тургенева в

Москве:



Святоша вечный он и вечный волокита, У ног ...ой или митрополита.



Мы назвали Тургенева многосторонним dilettante. Но был один круг

деятельности, в котором являлся он далеко не дилетантом, а разве пламенным

виртуозом и неутомимым тружеником. Это - круг добра. Он не только делал

добро по вызову, по просьбе: он отыскивал случаи помочь, обеспечить,

устроить участь меношей братии, где ни была бы она. Он был провидением

забытых, а часто обстоятельствами и судьбою забиых чиновников;

провидением сирых, бесприютных, беспомощных. По близким отношениям

своим к князю Голицыну пользовался он более или менее свободным доступом

ко всем власть имеющим, а по личным свойствап своим был он также более или

менее в связи, в соприкосновении с людьми как-нибудь значащими во всех

слоях и на всех ступенях общественной лестницы. В ходатайстве за других был

он ревностен, упорен, неотвязчив. Он смело, горячо заступался за все нужды и

оскорбления против неправд, ратовал против произволов, беззаконностей

наачальства.



Помню, как за обедом у графини Потоцкой живо схватился он с графом

Милорадовичем, бцвшим тогда С.-Петербургским военным

генерал-губернатором, и упрекал его за нерасположение к одному из

чиновников, при нем служивших. "Вы сами, - говорил он, - честный и

благородный человек, а хотите удалить от себя единственного честного

чиновника, через которого могут обращаться к вам порядочные люди. Нет,

граф, стыдно будет вам, если не оставите его при себе". Милорадович

оправдывался, как мог и как умел, многочисленные гости за столом в молчании

и с удивлением присутствовали при этой тяжебной распре. Правда, что

Тургенев, как ловкий военачальник, призвал в союзницы себе двух

красавиц-дочерей хозяйки, и победа осталась за ним.



Список всех людей, которым помог Тургенев, за которых вступался,

которых восстановил во вреям служения своего, мог бы превзойти длинный

список любовных побед, одержанныхД он-Жуаном, по свпдетельству

Лепорелло в опере Моцарта. Русвкая литература, русские литераторы,

нуждавшиеся в покровительстве, в поддержке, молодые новички, еще не

успевшие проложить себе дорогу, всегда встречали в нем ходатая и умного

руководителя. Он был, так сказать, долгое время посредником, арентом, по

собственной воле уполномоченным и аккредитованным поверенным в делах

русской литературы при предержащих властях и образованном обществе. Одна

эта заслуга, мало известная, ныне забытая, дает ему почетное место в

литературе нашей, особенно когда вспомнишь, что он был другом Карамзина и

Жуковского.



Позднее, когда сошел он со служебного поприща и круг влиятельной

деятельности его естествено сузился, он же с усердием, с таким же

напряженным направлением сделался в Москве ходатаем, заступником,

попечителем несчастных, пересылаемых в Сибирь. Острог и Воробьевы горы

были театром его мирных и человеколюбивых подвигов, а иногда и скромных,

но благочестивых побед, когда удавалось ему спасти или, по крайней мере,

облегчить участь того или другого несчастного.



Смерть, так сказать, неожиданно застигла его в исполнении усиленных и

добровольно принятых им обязанностей. Жизнь его, светскую, рассеянную, но

всегда согретую любовью к добру, смерть прекрасно увенчала и запечатлела

бескорыстным и всепреданным служениме скорби, а может быть, и

пробуждением умиления и раскаяния не в одном из сердец, возмущенном

страстью и пороком. После тревожной жизни, платившей по временам дань

суетности, умственным и нравственным немощам человечества, он, так сказать,

отрезвился, смирился и на закате своем, отрешась от всего блестящего, что дает

нам свет, сосредоточил все свойства и стремления свои в одном, чувстве любви

и сострадания к лбижнему. Это чувство никогда не было ему чуждо, но здесь

оно очистило, заглушило и поглотило все другие побуждения, замыслы и

ненасытные желания. Примером, который он добровольно подал сверстникам и

товарищам, Тургенев мог бы в России быть предтечей и основателем общины

братьев милосердия.



Для пополнения очерка нашего нельзя не упомянуть о другой страсти

его. Она, и говорить нечего, маловажнпе первой; даже, пожалуй, она и не

страсть, а укоренившаяся повадка, то, что на патологическом языке можно было

бы назвать манией (manie). Но, впрочем, и эта мания имела свою хорошую

сторону и пользу. Полагаем, что не было никогда и нигде борзописца ему

подобного. Он мог сказать с поэтом: "Как много я в свой век бумаги исписал".

Но ни друзья его, ни потомство, если оно захватит его, не ставили и не ставят

того ему в упрек.



Деятельность письменной переписки его изумителньа. Она поборола

несколько ленивую натуру его, рассеяние и рассеянность. Спрашиваешь: когда

успевал он писать и рассылать свои всеобщие и всемирные грамоты? Он

переписывался и с просителями своими, и с братьями, и с друзьями, и со

знакомыми, и часио с незнакомыми, с учеными, с духовными лицами всех

возможных исповеданий, с дамами всех возрастов, различных лет и поколений,

был в переписке со всею Россией, с Францией, Германией, Англией и другими

государствами. И письма его, большей частью, образцы слога, живой речи. Они

занимательны по содержанию своему и по художественной отделке, о которой

он не думал, но которые выражались, изливались сами собой под неутомимым и

беззаботным пером его. Рцсским языком
Страница 58 из 105 Следующая страница