Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 59

в особенности владел он, как немногим

из присяжных писателей удается им владеть.



Этого еще мало: при обширной, разнообразной переписке, он еще вел

про себя одного подробный дневник. В фолиантах переписки и журнала его

будущий историк нашего времени, от первых годов царствования Александра

Павловича до 1845 года, найдет, без сомнения, содержание и краски для

политических, литературных и общественных картин прожитого периода.



Еще была у него маленькая страстишка. Он любил, а иногда и, с грехом

пополам, присваивал себе, натурою или списыванием, всевозможные бумажные

редкости и драгоценности.



Недаром говорили в Арзамасе, что он не только Эолова Арфа (прозвание,

данное ему, с позволения сказать, по обычному бурчанию в животе его), но что

он и Две огромные руки, как сказано в одной из баллад Жуковского. В самом

деле, это не две, а сотни бриарейских рук захватывали направо и налево, вверху

и внизу, все мало-мальски замечательные рукописи, исторические,

политические, административные, литературные и т.д. В архиве его, или в

архивах (потому что многое перевезено им к брату в Париж, а многое

оставалось в России) должны храниться сокровища, достойные любопытства и

внимания всех просвещенных людей. О письменной страсти его достаточно, для

убеждения каждого, рассказать следующий случай.



После ночного, бурного, томительного и мучительного плавания из

Булони в Фолькстон он и приятель его, в первый раз тогда посещавшие Англию,

остановились в гостинице по указанию и выбору Тургенева и, признаться

(вследствие экономических опасений его), в гостинице, весьма неблаговидной и

далеко не фешенебельной. Приятель на первый раз обрадовался и этому:

расстроенный переездом, усталый, он бросился на кровать, чтоб немножко

отдохнуть. Тургенев сейчас переоделся и как встрепанный побежал в русское

посоллство. Спустя четверть часа он, запыхавшись, возвращается, и на вопрос,

почему он так скоро возвратился, отвечает, что узнал в посольствве о

немделенном отправлении курьера и поспешил домой, чтобы изготовить

письмо. "Да кму же хочешь ты писать?" Тут Тургенев немножко смутился и

призадумался. "Да в самом деле, - сказал он, - я обыкновенно переписываюсь

с тобою, а ты теперь здась. Но все равно: напишу одному из почтдиректоров,

или московскому Булгакову, или петербургскому". И тут же сел к столц и

настроччил письмо в два или три почтовые листа.



Мы уже заметили, что, несмотря на свой темперамент несколько

ленивый, на расположение к тучности, на сонливость свою (он мог засыпать

утром, только что встанет с постели, в полдень и вечером, за проповедью и в

театре, за чтением книги и в присутствии обожаемого предмета), он был

чрезвычайно подвижен и легок на подъем. В разговоре, когда речь коснется до

струны, на этот час более в нем натянутой, он, бывало, вспыхнет, горячится и

становится, без всякой желчи, без озлобления, противником не всегда

умеренным и разборчивым и, как говорится, не всегда деликатным. Может

быть, иногда горячка эта была частью и напускная, тоже из уважения к

принципу; но вообще недоброжелательства и озлобления в нем не было, разве

за исключением некоторвх лиц. Эти лица, также по принципу, ставил он себе в

обязанность ненавидеть. Впрочем, если он что и скажет обидного в сердцах, то

это бывало вчпышкою: сердце его скоро остывало.



Относительно рысканий его нам приходит на память один случай.

Приятель его из Москвы отправил к нему, через К.Я. Булгаковк, письмо со

следующей подписью на пакете: "Беспутному Тургеневу где-нибудь на

распутье". В то время он, на поклонение сердечному кумиру своему, очень

часто ездил в Царское Село. Булгаков, послав почтальона с письмом на

Пулковскую гору, приказал ему сторожить Тургенева в проезд его, остановить

коляску и передать письмо по адресу буквально.



По материальной части сделаем еще отметку. Он был не гастроном, не

лакомка, а просто обжорлив. Вместимость желудка его была изумительная.

Однажды, после сытного и сдобного завтрака у церковного старосты

Казанского собора, отправляется он на прогулку пешком. Зная, что вообще не

был он охотник до пешеходства, кто-то спрашивает его: "Что это вздумалось

тебе идти гулять?" - "Нельзя не пройтись, - отвечал он, - мне нужно

проголодаться дл обеда".



В последних годах жизни своей он нпредко наезжал в Москву и

проживал в ней по несколько месяцев. Он в Москве, как и в Париже, был дома.

Он Москву любил: она была для него, так сказать, неутральным местом.

Петербург мог напоминать ему и прежние успехи его, и последовавшие за ними

недочеты и неприятности; в гостеприимной и не участвовавшей во всем этом

М оскве было ему льготнее.



Тогда московское общество или, по крайней мере, часть его была

разделена на два стана которые прозвали себя или были прозваны славянофилы

и западники. Тургенев, по складу своего ума, по привычкам и убеждениям,

разумеется, принадлежал более к последним; но и с первыми, по крайней мере с

вожатыми их, был он в приятельской связи, основанной на сочувствии и на

уважении к их личностям.



Признак возвышенных натур есть уживчивость и терпимость в

отношении к мнениям противным: эти два вооруженные стана сходились часто,

едва ли не ежедневно, на поле диклектической битвы. Они маневрировали

оружиями своими, живо нападали друг на друга и потом мирно расходились, не

оставляя увечных и пленных на поле сражения, потому что весь бой заключался

скорее в ловком фехтовании, нежели в драке на живот и на смерть. Каждый

противник, думая, что победа за ним, возвращался с торжеством в свой стан; на

другой день возобновлялась та же холостая битва, и так далее, пожалуй, до

скончания веков.



Много ума, много выстрелов его расточено было в этих словесных

сшибках; но завоеваний ,кажется, никаких не было ни с одной, ни с другой

стороны. Но все же эти военные упражнения не остались совершенно

бесплодными. Некоторые умы в них изощрились и окрепли; в самом обществе,

не принимавшем в них постоянного и деятелтного участия, отголоски этих

прений отзывались, зарождали мимоходом в умах новые понятия и бросали в

почву ежеднеевной жизни семена, отличающиеся от обыкновенного и общим

порядком заведенного посева. Следовательно, польза была, но польза несколько

отвлеченная: много сеялось, но мало пожиналось.



Дело, по мнению нашему, в том, что как западники, так и славянофилы, а

в особенности последние, не имели твердой почвы под ногами. Те и другие

вращались в каком-то тумае и часто витали в облаках. Они увлекались силою,

прелестью и соблазнами слова. Дело у них было в стороне; а если они и

гонялись за делом, то за несбыточным. Русский ум есть ум преимущественно

практический; русский простолюдин, крестьянин может быть круглым

невеждою, но у него врожденное практическое чутье, которым он пробавляется

и делает свое дело. Русские головы, которые, хотя немцев и не любят, но

несколько германизируются и отведывают плодов с немецкого древа познаний,

философии и различных умозрений, обыкновенно утрачивают практическую

трезвость свою. Хмель зашибает их. И выходит, что шумит у них в голове и не

по-русски, и не по-немецки.



Некоторые журнальные и полемические статьи, пущенные из этого

лагеря, особенно при начале, так были писаны (хотя и русскими буквами), что

невольно хотелось попросить кого-нибудь перевести их с немецкого на

общеупотребляемый русский язык. Таким образом и самое русофильство не

имело ни запаха, ни смака произведений русской почвы, а отзывалось или

подражанием, или плодом, выхоженным в чужой теплице. Хлестаков говтрит о

каком-то захолустье, из которого скачи хоть три года, а никуда не доедешь. Есть

тоже и вопросы, которые поднимай, про которые толкуй и спорь хоть двадцать

лет, а ни до какого разрешения не дойдешь. Встречаются умы, которые любят

охотиться за подобными вопросами, благо есть время, есть свора резвых и

прытких собак: почему же не пуститься, в веселой компании, в бесконечное

отъезжее поле? Есть ли там зверь, будет ли пожива, о том наши бескорыстные

охотники не заботятся.



Как бы то ни было, Тургеневу было готовое место в этих увеселительных

словесных упражнениях. Он и сам был Нимродом, великим ловцом слова пред

Господом Богом и пред людьми. В том и другом стане, как сказано нами, были у

него приятели. Он не был завербован ни под одним из знамен, развевавшихся с

Кремлевских стен, а вольным наездником переезжал с одного рубежа на другой.

Западники были, разумеется, современнее и, следовательно, опирались более

твердою ногою на почву, которую избрали они себе. Славянофилы или

русофилы были какие-то археологические либералы. Французского писателя,

сподвижника Жозефа де Местра, прозвали пророком минувлего; в учении

Славянофильском отзывались сетования и надежды подобного пророчества.

С колько нам известно, Тургенев, по мере ума и дарований тех и других,

сочувствовал им, охотно с ними беседовал, иногда препирался с ними, но не

увлекался их умозрениями и заносчивыми стремлениями ни вспять, ни вперед.

Он слишком долго жил за границею, слишком наслушался прений во Франции,

в Германии и Англии, прений и политических, и социальных, литературных и

философических, чтобы придавать особенную важность московским опытам в

этой умственной деятельности.




Страница 59 из 105 Следующая страница