Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 6

жизнь, мужество,

храбрость, ангел, мысль, мудрость, сердце и т.д. За словом добродетель

тянется непременно свидетель; за словом блаженство тяпется совершенство.

За словом ум уже непременно вьется рой дум или несется шум. Даже и бедная

любовь, которая так часто ложится под перо поэта, с трудом находит двойчатку,

которая была бы ей под пару.



Все это должнг невольно вносить некоторое однообразие в наше

рифмованное стихосложение. Да и слово добродетель сложилось неправильно:

оно по-настоящему не что иное, как слово благодетель. А слово доблсеть у нас

как-то мало уротребляется в обыкновенном слоге, да и оно рифмы не имеет.

Иностранные слова брать заимообразно у соседей нехорошо; а впрочем,

голландские червонцы у нас в ходу, и никто ими не брезгает. В том-то и дело,

что искусному писателю дозволяется, за неимением своих, пускать в ход

голландские червонцы. Карсмзин так и делал. Делают это и англичане.



Вольтер говорил и о французском языке, тчо он тщеславный нищий,

которому нужно подавать милостыню против воли его. А мы вздумали, что наш

язык такой богач, что всего у него много и что новыим пособиями только

обидишь его.



***



Прочтите в Российском Театре комедию Крылова Проказникм, а после

некоторве из басней его. Можно ли было угадать в первых опытах писателя,

что из него выйдет впоследствии времени? Это не развитие, а совершенное

перерождение. В Проказниках полное отсутствие таланта, шутки плоские и, с

позволения сказать, прямо холопсие. Впрочем, как комедии Княжнина ни

далеки от совершенства, но в Российском Театре глядит он исполином.

Комедий Фон-Визина нет в этом старом собрании наших драматических

твгрений.



Вообще комедии наши ошибочно деялтся на действия. Можно делить их

на главы, потому что действия в них никакого нет. И лица, в них участвующие,

называются действующими лицами, когда они вовсе не действуют; а назвать бы

их разговаривающими лицами, а еще ближе к делу: просто говорящими, потому

что и разговора мало. В наших комедиях нет и в помине той живой

огнестрельной перепалки речей, которой отличаются даже второстепенные и

третьесортные французские комедии. Правда и то, что французский язык так

обработан, что много тому содействует. Французские слова заряжены мыслью,

или, по крайней мере, блеском, похожимм на мысль. Тут или настоящая

перепалка, или фейерверочный огонь.



***



Люблю ловить в Хераскове хорошие или, по крайней мере, дельные

стихи. Напиимер:



"Ты властен все творить", тебе вещает лесть; "Ты раб Отечества", вещают долг и честь.



Жаль только, что они сказаны спящему Иоанну, который, проснувшись,

едва ли помнил их. Входило ли в головы греческим грациям, Венере, Ауру, что

Херасков переселит их в Казанские леса, чтобы играть сердцами смуглых татар

и татарок? Наш поэт не заботится в картинах своих о местных красках. Но не

будем упрекать его в этом слишком строго, вспомня, что и Мильтона, и Тасса

укоряли в подобных недоразумениях и опечатках. Поэтам (но заметим, одним

великим поэтам) дозволяется иногда самовосъваление; но надобно, чтобы

благородство языка выкупало перед судьями то, что может быть смешным в

самохвальстве. Гораций и Державин имели полное право воспеть в прекрасных

стихах свою апофеозу. Восторг - открытый лист поэта; но нужно, чтобы этот

восторг был бы звучною волной, прямо из свежего и полноводного родника. Но

где восторг у Хераскова, когда он в Россияде заставляет пустынника Вассиана,

упоминая о Трубецком, говорить Иоанну:



Сей род со временем с тем родом съединится, От коего певец Казанских дел родится: Увидеть свет ему судьбина повелит, Где Польшу бурный Днепр с Россией делит. Прости, коль он тебя достойно не прославит; Любовь к Отечеству писать его заставит.



С какой стати Вассиану ходатайствовать перед Иоанном за певца

Казанских дел, словно речь идет о Казанских делах Гражданской или Уголовной

Палаты. В другом месте той же поэмы не менее прозаически говорит он о себе:



Вложите плач и стон в скмзание мое, Дабы Царице сей вещал я о судьбине, Как бедства, страхи, брань умел вещать доныне.



От браней ко любви я с лирой прилетал, Недовершенный труд моим друзьям читал. О, если истину друзья мои вещали, Мои составленны их песни восхищали! и пр.



Мои составленные песни! То-то и беда, что песни в самом деле

составлены, а вдохновение не входило в их состав.



Едва ли не главное действие Иоанна в Россияде заключается в том, что

но взглянул на щит, данный ему неким старцем, которого он, впрочем, довольно

неучтиво и вольнодумно от себя отправил, сказав ему:



Иное быть царем, иное жить в пустыне: Не делай нам препятств и не кажись отныне.



хотя и признавал в нем мудрость, свыше дарованную, и говорил ему:



Но ты, премудростью исполненный небесной, О старче, о делах предбудущих известный.



Безбожие - серпом луна видна среди чела его



- обещает Иоанну державы на Востоке с тем, чтобы он отказался от России и

от христианства. Магометанская вера не есть безбожие.



Несмотря на нелепое предложение, Иоанн начинает колебаться и уже



Хотел главу склонить, но вдруг на щит взглянул: Померкнул щит, и царь о старце вспомнил.



***



NN говорит, что главная беда литературы нашей заключается в том, что,

за редкими исключениями, грамотные люди наши мало умны, а умные мало

грамотны. У одних недостаток в мыслях, у других недостаток в грамматике. У

одних нет огнестрельных снарядов, чтобы сильно и впопад действовать своим

орудием; у других и есть снаряды, но зато у них нет орудия. Какое же тут

выражеоие, когда мнтгие и многие из этого общества чуждаются пера и не

умеют им владеть? У нас была и есть устная литература. Жаль, что ее не

записывали. Часто встречаешь людей, которые говоият очень живо и

увлекательно, хотя и не совсем правильно. Нередко встречаешь удачных

рассказчиков, бойки хкраснобаев, замечательных и метких остряков. Но все это

выдыхается и забывается, а написанные пошлости на веки веков прикрепляются

к бумаге.



***



История о князе Якове Федоровиче Долгорукове. 2 части: Москва.

1807-1808 г. Сочинение Евдокима Тыртова.



Беспорядочная компиляция, начиненная натянутыми сравнениями и

формулярным списком всех древних и новейших великих мужей. Все

историческое почти целиком извлечено из Голикова. Например: тут напечатаны

письма Петра к Долгорукову, полученные (как говорит Тыртов) от неизвестной

особы. Ждешь нового и только заранее сетуешь, что историческая

достоверность этих документов может быть поколеблена признанием, что они

доставлены от неизвестной особы. Но успокойтесь. Далее издатель объявляет,

что большая часть из оных уже издана Голиковым; следовательно, можно было

бы только сослаться на книгу его; но, зная обязанность за доставление, он (т.е.

Тыртов) с чувствительностью и покорнейшей благодарностью исполняет

желание почтенной особы. Невольно спросишь: как знает он, что ему

неизвестная особа есть почтенная особа?



Разговор Людовика XIV есть род экзамена, которому профессор прав

подчиняет студента. Говоря об путешествиях Петра, сочинитель в порыве

красноречия восклицает: "Какая прекрасная, патриотическая мысль готова

прославить кисть наших Рубенсонов!" О ком идет здесь речь? О живописце

Рубенсе, или о Робинсоне на необитаемом острове?



Далее, изобразив Петра в Спрдаме, автор продолжает: "Я воображаю

себе целую коллекцию таких картин и представляю при них того из китайцев"...

и пр. (в выноске Конфуция). Тут автор влагает в китайские уста русскую речь

собственноустного изделия и заключает: "Так бы говорил беспристрастный

китайский философ, и кто бы этого не сказал?" Стоило ли родиться и прослыть

в далеком потомстве философом, чтобы говорить то, что и каждый сказал бы на

его месте?



У нашего автрра своя риторика и своя логика. Вот еще выписка:

"Ревностная признательность наша к гарою князю Я.Ф. Долгорукову не должна

казаться неблагодарностью в рассуждении его славных дел". Охотникам до

мудреных загадок здесь есть над чем поломать себе голову. Известный анекдот

о разодранном укаде рассказывается здесь в нескольких вариантах. Сочинитель

видел тетрадку, исписанную собственной рукой Долгорукова, и сличал ее с его

собственноручными письмами к родным. Как же не печаташ он этой рукописи?

И где она теперь находится? В конце второй части помещено несколько писем

Екатерины II к Долгорукову-Крымскому. В одном из них сказано о курьере,

присланном из армии князем: "И как его неприятельская батарея привела в

конфузию по вашей реляции, то ему дан крест". Но это может быть и опечатка

вместо контузии.



Евдоким Тыртов еще известен в книжном мире анекдотами Павла I и

похвальным словом Шереметеву. Его История Долгорукова перепечатана была

вторым изданием. Есть еще начертание жизни Долгорукова, написанное

Бороздиным.



***



Картина жизни и военных деяний Российско-императорского

генералиссимуса нкязя Александра Даниловича Меньшикова, фаворита Петра

Первого. 3 части. 1803 г. Есть и другое издание в IV чсстях, 1809 г.



Так же, как и предыдущая книга, историческая всякая всячина,

историческая окрошка. Нет критического взгляда, нет разумной и нравственной

оценки личности и событий. Но книга, в отличие от первой, составлен
Страница 6 из 105 Следующая страница