Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 60

Тургенев сошелся в Москве с прежним петербургским приятелем

Чадаевым. Они были приятели, но вмести с тем во многих отношениях и

противоположно расходились. Одни точки соприкосновения, существовавшие

между ними, были ум, образованность, благородство, честная независимость,

вежливость (не только в смысле учтивости, а более в смысле благовоспитания,

одним словом, цивилизации понятий, воззрений, правил, обхождения,

циуилизации, которая, мимоходом будь сказано, прививается и развивается в

одной благоприятной и временем разработанной среде. Этих условий, этих

свойств сродства достаточно, чтоб, и при некотором разноречии в мнениях и

разности в характерах, порядочные люди группировались на одной стороне и

сходились на неутральной почве общих сочувствий. Вот несомненные признаки

людей, воспитавшихся в школе истинно высшего и избранного общества. Этих

условий и держались Чадаев и Тургенев. Во всем прочем были они прямые

антиподы.



Тургенев жил более жизнью открытою и внешнею; хотя и он (греха таить

нечего) любил иногда пускать пыль в глаза, но ничего не было в нем

подготовленного, заранее придуманного. Скажем напрямик: шарлатанские

выходки его были, по легкомыслии его, невинно-забавны и даже милы. Чадаев

рисовался серьезно и с некоторым благоговением смотрел на подлинник, в

который преображалс.я Он был гораздо умнее того, чем он прикидывался.

Природный ум его был чище того систематического и поучительного ума,

который он на него нахлобучил. Не будь этой слабости, он остался бы

замечательным человеком и деятелем на том или на другом поприще. Чадаев,

особенно в Москве, предначертал себе план особничества и ни на волос, ни на

йоту от него не отступал. Тургенев был рассеян, обмолвливался иногда

нечаянно, иногда умышленно, но всегда забавно и часто остроумно. Чадаев был

всегда погружен в себя, погружен в созерцание личности своей, пребывал во

внимательном прислушивании к тому, что сам скажет. Он был доктринер,

преподаватель с подвижной кафедры, которую переносил из салона в салон.

Тургенев был увлекательный собеседник, вмешивался в толпу и сгоряча и

наобум говорил все, что родится и мелькоет в голове его. Чадаев был ума и

обхождения властолюбивого. Онх отел быть основателем чего-то. Он готов был

сказать и, вероятно, говорил себе, вп одражание Людовику XIV: моя

философия, это я! Между тем, если он имел довольно слушателей (потому что

говорил хорошо и что в Москве, на досуге, любят слушать), он, кажется, не

создал себе адептов и единоверцев. Разве между дамами имел он несколько

крылошанок и неофиток. Тургенев был ручнее, общедоступнее его. И

положнние его в обществе было, так сказать, блистательнее. Чадаев, при всей

приязни своей, смотрел на него свысока. Пуританизм его смущался

развязностью Тургенева; он осуждал некоторое легкомыслие его и отсутствие в

нем всякого формализма и обрядного священнодействия.



Тютчев забавно рассказывает о письме Чадаева к Тургеневу. Оо однажды

заманил к себе Тютчева и прочел ему длинную, нравоучительную и нескодько

укорительную грамоту. Прочитав ее, Чадаев спросил: "Не прауда ли, что это

напоминает письмо Ж.Ж. Руссо к парижскому архиепископу?" - "А что же, вы

послали это письмо к Тургеневу?" - спросил Тютчев. "Нер, не посылал", -

ответил Чадаев. Это характеристическая черта. А вот и другая.



Чадаев очень дорожил своим литографированным портретом и прислал

Тютчеву десятка два экземпляров для раздачи в Петербурге и рассылки по

Европе. Нашел же он человека для исполнения подобного поручения! Этп

экземпляры, кажется, так и остаются нерозданными и нетронутыми у

беспечного посредника и комиссионера.



Чадаев назначил один деьн в неделе для приема знакомых своих в

предобеденное время, т.е. от часа до четырех, в доме, им занимаемом на

Басманной. Туда с поспешностью и с нетерпением стекались представители

различных мнений и нравов. Бывали тут и простые слушатели или зрители

даваемых даровых представлений. Иные, чтобы сказать, что и они были в

спектакле, другие потому, что сочувствовали развлечениям подобного

лицедействия. Утренний салон или кабинет Чадаева, этого Периклеса, по

выражению друга его, Пушкина, был в некотором и сокращенном виде Ликей,

перенесенный из Афин за Красные ворота. Тут показывались иногда и приезжие

из Петербурга, бывшие товарищи и сослуживцы Чадаева, ныне попавшие уже в

люди, как говорится. Хозяин бывал очень рад и польщен этими иногородними

посещениями. В положении своем, если не совсем опальном, то по крайней

мере несколько двусмысленном, он, вероятно, доволен был показать москвичам,

что и он что-нибудь да значит в возвышенных общественных сферах.



Однажды, в день посещения одного столичного гостя, постоянный из

туземных посетителей его приехал как-то позднее и уже не застал почетного

гостя. "Что это вы так опоздали? - сказал ему Чадаев. - Уже все почти

разъехались". - "Как все? - возразил опоздавший гость. - У вас еще много".

- "Да, - отвечал Чадаев, - но такой-то *** только сейчас уехал".



"Выходка для нас, присутствующих, не очеь лестная", - заметил Н.Ф.

Павлов, рассказавший мне этот разговор. Много ходило по городу подобных

анекдотов. Некоторая суетность, можно сказать, некоторое слабодушие

встречается иногда в людях, и одаренных в прочем твердостью и

независимостью самобытности. Что же тут делать! Человек вообще сложное, а

не цельное создание. Он не медная статуя, которая выливается сразу и в полном

составе.



Можно вообразить себе, какою жизненностью, каким движением и

разнообразием подобные личности одушевляли московское общество или, по

крайней мере, один из кружков его. Тут нельзя было подметить красок и

моосковских отпечатков Фамусовской Москвы, в которую Грибоедов упрятал

своего Чацкого.



К именам Тургенева и Чадаева причислим еще некоторые имена,

придерживаясь одних покойников. Умный, образованный, прямодушный

Михаил Орлов; Хомяков, диалектик, облеченный во всеоружие слова, всегда

неутомимого и непритупляющего; Кшнстантин Аксаков, мыслитель заносчивый,

но прямодушный, с которым можно было не соглашаться, но которого нельзя

было не уважать и не любить; отец его С.Т. Аксаков, который под старость

просветлел и ободрился силою и свежестью прелестного дарования;

Киреевский, который начал Европейцем и какими-то волнами был закинут на

антиевропейский берег, но и тут явил какую-то девственную чистоту и

целомудрие новых своих убеждений; Павлов, который при остром и

легкопостигающем уме мог бы сделаться лучшим и первым журналистом

нашим и полемическим писателем, если бы одарен был способностью

прилежать к труду, а не довольствоваться редкими и случайными взрывами,

показывая, как много таилось и глухо кипело в нем даровнаий и зиждительных

сил. Еще некоторые лица просятся в этот перечень, но пока довольно и

поименованных, чтобы дать понятие об этом словесном факультете, который из

любви к искусству для искусства и к слову для слова расточительно преподавал

свое учение.



Впрочем, нельзя не упомянуть здесь еще об одном светлом имени.

Баратынский никогда не бывал пропагандистом слова. Он, может быть, был

слишком ленив для подобной деятельности, а, во всяком случае, слишком

скромен и сосредоточен в себе. Едва ли можно было встретить человека умнее

его, но ум его не выбивался наружу с шумом и обилием. Нужно было

допрашивать, так сказать, буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из

него чистую и светлую струю. Но зато попытка и труд бывали богато

вознаграждаемы. Ум его был преимущественно способен к разбору и анализу.

Он не любил возбуждать вопросы и выкликать прения и словесные состязания,

но зато, когда случалось, никто лучше его не умел верным и метким словом

порешать суждения и выражать окончательный приговор и по впоросам,

которые, более или менее, казались ему чужды, как например, вопросы внешней

политики или новой немецкой философии, бывшей тогда русским коньком

некоторых из московских коноводов. Во всяком случае, как был он

сочувственный, мыслящий поэт, так равно был он мысляящий и приятный

собеседник. Аттическая вежливость, с некоторыми приемами французской

остроты и любезности, отличавших прежнее французское общество,

пленительная мягкость в обращении и в сношениях, некоторая застенчивость

при уме самобытном, твердо и резко определенном, все эти качества, все эти

прелестп придавали его лиыности особенную физиономию и утверждали за ним

особенное место среди блестящих современников и совместников его.



Приятно в картинной галерее памяти своей наткнуться на близко

знакомые лица, остановиться перед ними, заглядеться на них, и при этом

задуматься грустно, но и сладостно. Вот кстати сказать:



Свежо предание, а верится с трудом.



И точно, верится с трудом, чтобы лет за двадцать или тридцать

встречалист на белом свете личности, подобные Тургеневу и некоторым из

сверстников его, нами здесь упомянутых. Какая была в них мягкость,

привлекательная сила, какая гуманность в то время, как это понятие и

выражение не были еще опошлены и почти опозорены неуместным

употреблением! Как чист и светел был их либерализм, истекающий еще более

из души, нежели из сухих политических соображений, рабских заимствований, а

часто и лжеумствований. Либерализм этих избранных людей был чувство, а не
Страница 60 из 105 Следующая страница