Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 63

повозку и свои приборы за столом, когда граф

останавливался обедать на станции. Можно представить себе переполох

станционных смотрителей, когда граф наезжал со своими попутчиками.



Однажды явился к нему по службе молодой офицер. Граф спросил его о

чем-то по-русски. Тот отвечал на французском языке. Граф вспылил и начал

выговаривать ему довольно жестко, как смеет забываться он перед старшим и

отвечать ему по-французски, когда начальник обращается к нему с русской

речью. Запуганный юноша смущается, извиняется, оправдывается, но не

преклоняет графа на милость. Наконец отпускает он его, но офицер едва вышел

за двери, граф отворяет их и говорит ему очень вежливо по-французски: "У

меня танцуют по пятницам, надеюсь, что вы сделаете мне честь посещать мои

вечерринки".



Один новопожалованный генерал говорил безрукому герою: "А вам,

граф, должно быть страшно в толпе; неравно, кто-нибудь толкнет вас, и вам

будет больно". - "Меня не толкнет", - отвечал он хладнокровно и сурово и

тут же спиной обратился к нему.



Графу понадобился кучер - на выезд явился к нему парень видный

собой с хорошими рекомендациями, с окладистой рыжей бородой, "Охотно взял

бы я тебя, - сказал Остерман, - но я рыжих терпеть не могу". - "Чем же

виноват я, - говорил кучер, - что я рыжим родился, и что же мне тут делать?"

- "А идти к генералу С., который чернит себе волосы, - продолжает граф, -

и попросить его научить тебя, как себя очерноволосить". Кучер, принимая

буквально эти слова, отправляется к помянутому генералу и докладывает ему:

"Граф Остерман приказал кланяться вашему превосходительству и пожаловать

мне рецепт для крашения волос". Легко понять, как генерал принял эту просьбу

и досащовал на Остермана, подозревая его в умышленной насмешке.



С царствованием императора Александра кончилась, так сказать, и

русская жизнь графа Остермана. С этой поры он исчезает для России.

Прискорбные ли недоразумения, действительные ли неприятности по службе

или простт причудливость нрава его, решить положительно не беремся, но как

бы то ни было, что-то совраитло его со стези и положения, на котором занимал

он видное и почетное место. Говорили (но не всегда говоренному можно

безусловно верить), что, в противность обязанности своей и даже приличию, не

явился он к торжественному обряду, при котором должен был присутствовать

по званию генерал-адъютанта и как один из старейших и почетнейших

генералов русской армии. Говорили, что вместо тогр, чтобы приехать в Москву

в назначенное время, он отправился в Италию, "куда влекла его могущая

любовь". Если все это так, то, разумеется, последствия доолжны были несколько

неблагоприятно отразиться на высшие отношения к нему.



Как бы то ни было, и какие бы обстоятельства не оторвали его от России,

но с того времени он в ней уже не живал. Он много путешествовал, объездил,

кажется, Восток, и только изредка доходили о нем до Отечества отдельные и

смутные слухи. Когда праздновалась годовщина Кульмской битвы, император

Николай, желая видеть на этом историческом празднике Кульманского героя,

повелел пригласить его к назначенному торжеству. Но он, под разными

предлогами, отказался от приглашения. Не обращая внимания на странность

подобноло поступка, но помня и признавая одни боевые заслуги и блестящее

участие его в знаменитом Кульмском деле, государь прислал ему знаки ордена

Св. Андрея Первозванного: прекрасная черта и благородное, так сказать,

отмщение за выходку довольно неприличную. Уверяют, что пакет,

заключавший в себе эти знаки отличия, остался у него до кончины

нераспечатанным!..



Последние годы жизни своей провел Остерман в Женеве или в

предместье города. Тут увиделся я с ним, лет 20 и более спустя после прежних

свиданий наших. "Что делаете вы, граф, в Женеве?" - спросил я его. "Je tourne

le dos an Montblanc", - отвечал он (оборачиваюсь спиною к Монблану). И в

самом деле, кресло, на котором сидел он целый день почти неподвижно,

упиралось в простенок между двух окон, из которых был великолепный вид, на

Белую Гору. Он был уже утомлен жизнью и дряхл, но намять его была еще

бодра и свежа.



Впрочем, и о памяти его можно сказать, что она остановилась на

исторической странице, которой замыкается царствование императора

Александра Павловича; далее нее шла она, как остановившиеся часы. Новейшие

русские события не возбуждали внимания его. Он о них и не говорил и не

расспрашивал, что делается в России. Не слыхать былг от него ни слова теплого

участия, ни слова сожаления, ни слова укора. Какая ни была причина

размолвки, если в нем не было христианского смирения и прощения

действительным или мнимым оскорблениям, то не было и тени злопамятства, по

крайней мере на словах. Он просто в отношении к России заживо замер и

похоронил себя в дне 19 ноября 1825 года.



В прежние годы рыцарь красоты, ныне принес он обет рыцарской

верности памяти Александра. Кабинет его в Женеве был как бы усыпальницею

покойного Императора. Все возможные портреты его, во всех видах и объемах,

бюсты, статуэтки, медали, - все, что только могло напоминать его, было

развешено по стенам, расставлено на столах. Он был окружен этими

воспоминаниями; он хранил их с нежным благоговением. Он жил в них и в

минувшем, которое они изображали. На столе его постоянно лежало собрание

стихотворений Державина. "Вот моя Библия", - говоирл он. Жаль, если

Лажечников, бывший долгое время при нем адъютантом, не собирал и не

записывал по горячим следам любопытные проявления этой своеобразной

личности: она и везде была бы на виду, а у нас, при некоторой бледности

общего колорита, она поражала яркостью красок своих и выпуклостью

очертаний.



Мы пользовались приязнью графа, но никогда не были с ним в коротких

и постоянных сношениях. Встречались мы урывками, время от времени, и опять

надолго расставались. А потому сказанное здесь о нем далеко не портрет, разве

легкий очерк; ближе знающие его могут пополнить этот черновой набросок.



***



Мы упомянули выше о положении женщины в начале нынешнего

столетия и несколько позднее. В петербургском, а частью и в московском

обществе женщина обладала силою и властью. Женщины на Западе завидовали

ей и оплакивали свое лишение всехх прав состояния. Это лишение было

неминуемым следствием политически, общественных и нравственных

переворотов.



Тьер выдумал аксиому, которою погубил монархию во Франции: le roi

regne et ne gouverne pas (король цапствует, а не управляет). Навыворот этому

определению можно бы сказать, что западная женщина, если иногда так или сяк

управляет, то уже не царствует, а женщины любят царствовать. Женщины,

синие чулочницы, или красные чулочницы, или женщины политические,

парламентарные, департаментские - какие-то выродки, перестающие быть

женщиной и неспособные быть мужчиною. Нелединский, Пушкин, Остерман не

любили этих кунсткамерных уклоненийй от природного порядка. Нередко

слыхал я от светских дам за границей, что только у русских еще сохранилось

поклонение женщине (le culte de la femme).



Однажды на бале в Париже разговаривал я с дамою, которой только что

был представлен. Она сидела, а я стоял у кресла ее. Вблизи был стул, и стояло

несколько дам. Она предложила мне взять стул и сесть для продолжения

разговора. Я отказывался, говоря, что не сяду, когда при мне дамы стульев не

имеют. "Сделайте одолжение, - сказала она, улыбаясь, - бросьте ваши

петербургские вежоивости: здесь никто их не поймет".



Разумеется, в старину бывали женщины аристократические и

демократические, женщины избранные и женщины общедоступные. Нередко

(нечего греха таить) те же платонические жрецы, пожалуй, может быть, тот же

Нелединский, тот же Остерман, при чистом служении обожаемой Лауре,

совращались иногда с целомудренного и светлого пути своего и спускались

потаенно на битую и торную дорогу.



Изыскания и расследования этих противоречий и противочувствий

принадлежат психолгоии или просто мужской натуре. Не нужно забывать

притом и эпоху, и современные ей нравы. Как бы то ни было,

аристократическая женщина, то есть аристократка не только по рождению, но и

по другим преимуществам, жила в то время особняком, опираясь на

возвышенное подножие, сидела на троне, посреди двора своего. Женское

разночинство тайком оспаривало иногда власть такой женщины, стараясь

перенимать ее моды, приемы, осанку; но все это было не что иное, как внешние

попытки, а на деле глубокая бездна отделяла одних от других. Ныне перекинут

мост чрез эту бездну, и на нем сходятся и смешиваются порубежные населения,

так что со стороны не скоро разглядишь, где кончается аристократическая, где

начинается плебейская любовь.



***



Что ни говори, а Молчалины - народ в литературе драгоценный. В

тетрадках их сохранилось многое, что без них пропало бы без вести. Вот,

например, одна из побобных находок. Стихи писаны дпвно, но по содержанию

едва ли не применимы они ко мнтгим эпохам:



Всех обращщиков, всех красок Он живой лоскутный ряд: Нет лица, но много масок, Всюду взятых напрокат.



Либерал, чинов поклонник, Чрезполосная душа, С правым он его сторонник! С левым он и сам левша.



В трех строках? - его вся повесть: И торгаш, и арлекин, На вес продаает он совесть, Убежденья н
Страница 63 из 105 Следующая страница