Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 64

а аршин.



***



Старик Бенкендорф постоянно пользовался осьбенным благоволением и,

можно сказать, приязнью Павла Петровича и Марии Федоровны, что не всегда

бывает при Дворе одновременно и совместно: равновесие дело трудное в жизни,

а в придворной тем паче. Он равсказывал барону Будбергу (бывшему после

Эстляндскмм губернатором, от которого я это слышал) о забавном и

затруднительном положении, в которое он однажды попал в Павловском или

Гатчинском дворце.



Это было в самый разгар платонической и рыцарской привязанности

Павла Петровича к фрейлине Нелидовой. Бенкендорф нечаянно входит в один

из покоев дворца и застает Павла Петровича, сидящего на диване рядом с

Нелидовой. Пред ними столик с двумя свечами; в глубине комнаты догорает

огонь в камине. Разговор слышится живой, но вполголоса. Третьему лицу тут

места нет: оставаться неловко, уйти неприлично. Бенкендорф в недоумении

переминается с ноги на ногу. В редки секунды молчания пытается он вставить

какое-нибудь малозначительное слово; но на попытки его ответа нет. Наконец

великий князь говорит ему: Eh bien, monsieur de Benkendorff, vous ne vous

occupez plus de politique? - Pourquoi pas, votre altesse, - отвечает он. - Voici

sur la cheminue la derniere gazette de Hambourg, et vous n'eu prenez pas

connaissance? (Как это, г-н Бенкендорф, вы политикой уже не занимаетесь? -

Почему же нет, ваше высочество. - Вон на камине лежит последний номер

Гамбургской газеты, а вя ее не читаете?) Бенкендорф обрадовался этому поводу

к честному отступлению. Он идет к камину и при слабом мерцании

догорающего камина готовится углубиться в чтение газеты. Что же

оказывается? Самой газеты нет, а есть одно прибавление к ней с объявлениями

о разных продажах, вызове прислуги, отыскании сбежавшей собаки и пр. Делать

нечего: надобно было предаться чтенюи, и оно продолжалось около часа.



Этот случай наводит на два следующие рассказа.



Позднее нежное внимание императора Павла было обращено на другую

фрейлину, жившую во дворце. В так называемом фрейлинском коридоре

император встречает однажды гвардейского офицера, помнится, Каблукова, и

говорит ему: "Милостивый государь, по этому коридору ходить одному из нас,

вам или мне".



Во время Суворовского похода в Италию государь, в присутствии

фрейлины княжны Лопухиной, читает вслух реляцию, только что полученную с

театра войны. В сей реляции упоминалось, между прочим, что князь Гагарин

(Павел Гаврилович) ранен; при этих словах император замечает, что княжна

Лопухина побледнела и совершенно изменилась в лице. Он на это не сказал ни

слова, но в тот же день посылает Суворову повеление, чтобы князь Гагарин был

немедленно отправлен курьером в Петербург. Курьер приезжает. Государь

принимает его в кабинете своем, приказывает ему освободиться от шляпы,

сажает и рассппрашивает его о военных действиях. По окончании аудиенции

Гагарин идет за шляпой своей и на прежнем месте находит

генерал-адъютантскую шляпу. Разумеется, он не берет ее и продолжает искать

своей.



"Что вы, сударь, там ищете?" - спрашивает государь.



"Шляпы моей". - "Да вот ваша шляпа", - говорит он, указывая на ту,

которой, по приказанию государя, была заменена прежняя. Таким

замысловатым образом князь Гагарин узнал, что он пожалован в

генерал-аъдютанты. Вскоре затем была помолвка княжны и князя, а потом и

свадьба их.



Князь Гагарин не совсем чужд литературе нашей. Он писал русские

стихи, которые печатал Жуковский, временный издатель "Вестника Европы".

Вероятно, писал он и французские стихи. На французском языке была

напечатана им брьшюра о поездке в Финляндию, куда он, в должности

генерал-адъютанта, провожал императора Александра Павловича.



Французский поэт сказал:



La patrie est aux lieux ou l'ame est enchainee. (Отечество там, где душа

закрепощена.) Шутник зкметил, что если так, то Россия есть отечество по

преимуществу, что в ней встречаются души и крепостные, и заложенные. Шутка

эта, по счастью, выдохлась, откупоренная положением 19-го февраля.

(Примечание переписчика.)



***



Вот портрет из старинной картинной галереи:



Он весь пгиглажен, весь прилизан, С иголки ум его и фрак; И фрак крестами весь унизан, И ум под канцелярский лак.



Он чопорен, он накрахмален, На разговор он туп и скуп, И глупо он официален, И то-ж официально глуп.



***



Выше, говоря о наших критиках, привели мы стих: "Живет он в Чухломе,

а пишет о Париже". Про иного можно сказать: если не о Париже, так о

Петербурге. Иной автор, романист, публицист, пишет, пожалуй, на Мойке или

на Фонтанке, а так и сдается, что на статье его красуется Чухломский почтовый

штемпель. Провинциализм сильно одолевает литературу нашу. Этого прежде не

было. Авторы, с непривычки и незнакомые со средой, в которой они очутились,

смотрят на все, на людей и на вещи, глазами мутными и напуганными: точно

провинциал, из глуши своей перенесенный в блестящий столичный салон.



У него рябит в глазах и в голове. Скромный, благоразумный пртвинциал

целомудреенно сидит себе и молчит или отвечает на вопросы о уезде своем,

который он хорошо знает, но провинциал удалой, провинциал-сорванец, хотя и

сидит на стуле развязно, скрестя ногу на ногу, как подобает фешенебельному

джентльмену, но нагло вмешавшись в разговор, вдруг брякнет такое слово, чтг

всех с ног сшибает, или уморит со смеху. Мы не желаем оскорбить

провинциалов; охштно соглашаемся, что многие из них люди добропорядочные,

рассудительные, что иногда даже от них многому и научиться можно, но

провинциал оставайся в провинции и не залетай в высокие хоромы. Писатель,

не знающий аза в глаза из той светской или политической грамоты, которую он

берется толковать, может, по своей самонадеянности и самоуверенности, только

раздосадовать или рассмешить других своими провинциальными промахами.



Есть еще одно слабое и больное место в литературе нашей. Творения

прежних писателей отзывались более или менее личностью их, слог их быоо

чистое зеркало, которое отражало их самих внешне и внутренне. Ныне слог

причисляется к каким-то предубеждениям и слабоумиям чопорной старпны.

Хотят ли порицать сочинение, по каким-нибудь поводам не соответственное

понятимя и направлениям критиков, не находят более оскорбительного, более

убийственного приговора, как следующий: сочинение писано Карамзинским

слогом. Вот до чего утрачены всякое чувство изящного, вкус и всякое

художественное понимание письменного искусства. А между тем искусство

существует.



Дарования, призванные оставить по себе след в истории литературы,

будут изучать это искусство в творениях Карамзина, Жуковского, Батюшкова,

Пушкина. Они ознакомятся с ними, пропитаются ими. У каждого будет свой

склад, своя, так сказать, физиономия; каждый внесет в общее дело долю

личности своей, не будет рабским сколком, а останется самим собой и только

далее и глубже разработает поле, перешедшее ему в наследство. Но все же эти

лица сохранят черты сродства с образцами своими, будут члены одной

избранной семьи, сыновья и внуки знаменитых предков. И теперь, может быть,

сыщется родственное сходство между многими членами живого поколения, но

дело в том, что это сходство часто безобразное; безобразие в том и другом

смысле: безобразное, потому, что оно как-то неблаговидно, нескладно, или

потому, что тут нет никакого образа, вполне и резко отчеканенного. Часто, что

одного автора прочесть, что другого, все равно: все они подстрижены под одну

гребенку, как солдаты однного полка, все одеты в одну амуницию, носят на груди

своей одну и ту же бляху, как артельщики одной артели, как цеховые одного

цеха. Речь везде условная, стереотипная; нет живого слова, свободно бьющего

из живой груди, как свежая струя из обильного родника. Каждый черпает в свой

маленький сосудец воду, уже накаченную из уличного колодезя; везде раздается

однозвучное слушай часового, который стоит на одном месте; везде переходит

из уст в уста, из-под пера под перо, тот же пароль, обязательно присвоенный в

том или другом лагере; веззде торчит и редко развевается лоскуток хоругви того

или другого ополчения. И все это, со всем тем, не ратники, не мужественные

воины: бойцов, в истинном значении слова, нет; а есть одни знаменосцы,

полковые барабанщики, флейтщики, насвистывающие все один и тот же марш:

Malbrough s'en va-t'en guerre, Ne sait quand reviendra. (Мальбрук в поход

собрался...)



***



Пушкин забавно рассказывал следующий анекдот. Где-то шла речь об

одном событии, ознаменовавшем начало нынешнего столетия. Каждый вносил

свое сведение.



Да чего лучше, сказал один из присутствующих, академик ** (который

также был налицо), совремннник той эпохи и жил в том городе. Спросим его,

как это все происходило.



И вот академик ** начинает свой рассказ: "Я уже лег в постель, и вскоре

пополуночи будит меня сторлж и говорит: извольте надевать мундир и идти к

президенту, который прислл за вами. Я думаю себе: что за притча такая, но

оделся и пошел к президенту; а там уже пунш".



Пушкин говорил: "Рассказчик далее не шел; так и видно было, что он тут

же сел за стол и начал пить пунш. Это значрт иметь свой взгляд на историю".



***



Дмитриев гулял по Кремлю в марте
Страница 64 из 105 Следующая страница