Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 67

валось что-то в запасе и на дне; проницательный читатель угадывает это что-то и

дополняет написанное мысленным междустрочным чтением. В отношении к

новым видишь, что хотя они сказали много, но после сказанного ничего дома не

остается. Заемные письма выданы, а капитала для уплаты по ним нет.



***



От слова заговор вышло слово заговорщик. Почему же от слова разговор

не вывести слова разговорщик (causeur)? Говорун - не то; собеседник - как-то

неуместно важно.



***



NN. говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы иметь дело до X** или

завести с ним разговор. Нужен, иной раз, битый час, чтобы растолковать ему то,

что другой поймет в две минуты. У него слишком медленное и тугое

пищеварение головы.



***



У нас изумительный и неимоверный расход на гениев. Они везде редки,

но у нас пекутся они как блины или ассигнаыии, или растут как грибы под

чернильнм дождем.



Кто-то в старину написал шуточное стихотвореение: "Русский Парнас" с

разными подразделениями. Об одном из этих отделений сказано:



Где гениев нет первоклассных, А только просто хороши.



Теперь мф уже не довольствуемся хорошими гениями, а требуем, и

поставляют нам, даже свыше требовани йнаших, все гениев первоклассных.

Оно, пожалуй, приятно и лестно, но то худо, что оно сбивает понятия, роняет

цену на истинные дарования и придает славе какую-то пошлость. Народный

Пантеон преобразовывается в человеколюбивый дом дешевых квартир.



Кто напишет у нас оперу, картину, драму с несомнпнными признаками

дарования, тот уже не в пример другим или, напротив, очень в пример другим,

сейчас производится в гении и сажается на голову всем знаменитым

европейским музыкальным композиторам, живописцап, драматическим

писателям. Воля ваша, это просто невежество. Это значит: знай наших!



Любовь к Отечеству и народная гордость сами по себе дело прекрасное,

но нужно уметь применять их к действительности. Знаменитая француженка

Роллан, восходя на революционный эшафот, сказала: "О свобода, сколько

преступлений совершается во имя твое!" Понизив диапазон,-можно бы сказать в

свою очередь: "О патриотизм (или, пожалуй, о отечестволббие, есди у кого

хватит духу выговорить это слово), сколько глупостей, бестолковщины

высказывается, пишется и делается под твоей благородной фирмой!"



Можно иметь некоторые свойства гениальности, но еще не быть гением.

Гений есть что-то цельное, державное, всемогущее. Мы уже заметили, что

гении везде редки. У нас, по многим причинам, они еще реже. Гений у нас,

может быть, и был один - Петр I. Несмотря на слабости и погрешности свои,

еще более свойственные времени его, чем его личности, он совершил подвиг

гениальный. Вполне ли хорошо, или частью пополам с грехом, совершил он его,

это другой вопрос, но отрицать никому нельзя, что он был запечатлен могучим

гением и духом преобразования.



Ломоносов был более гениален, нежели гений: в нем было мало

творчества, он не был гением-создателем, а разве гением-путеводителем,

указателем, Моисеем в обетованой земле. Как другой Христоф-Коломб, он

внутренне прозрел, угадал, предчувствовал новый мир, составил путеводители

для достижения неизсестных земель, но Америкой он не овладел. Он ничего

такого по себе не оставил, что могло бы служить образцом, но многое оставил,

что может служить поучением.



Есть гении, так сказать, пропавшие, которые родились после времени,

или неуместно. Представим себе, что какой-нибудь дикарь на далеком и

пустынном острове, не знющий, что часовое мастерство давно на свете

существует, изобрел и смастерил бы в юрте своей часы. Разумеется, это было

бы дело гения, но какая польза вышла бы от того для человечества? Многие из

таких гениев напоминают доброго немца, который, не зная, что "Телемак"

писан Фенелоном, перевел его на французский язык с немецкого перевода и

думал, что он обогатил и осчастливил французскую литературу, познакомив ее с

бессмертным творением.



То же, что о Ломоносове, можно бы сказать о Суворове. Он был

гениален. Случай, события не дозволили ему утвердить за собой

неопровержимое звание гения. Судьба н свела его грудь с грудью в бой с

современным гением войны. Поединок между Бонапарте и Суворовым решил

бы окончательно и победоносно, кому из двух неотъемлемо принадлежат честь

и слава быть военным гением.



Мало быть или слыть гением в околотке своем: мало быть гением

доморощенным. Нужно еще на то и согласие общее, всенародное. Гений -

исключение в семье человеческой: он гражданин всемирный. Что такие за

гении, которым выдается плакатный билет на жительство в такой-то местности

и на известное время? Будем же довольствоваться теми избранными и высокими

дарованиями, которыми нас Бог, если не щедро, то и не скупо наградил. Скажем

и за то спасибо и воле, даровавшей их, и им, которыа таланта своего в землю не

зарыли; но воздержимся от напрасной и смешной погони за гениями и от

производства в гении тех, которым удалось прийти нам по вкусу. Задор этих

ловцов и производителей еще не беда: Бог с ними! Они себя тешат и нас

забавляют. Прекрасно! Но жаль, что эти поставщики, эти крестные отцы гениев

вредят многим из крестников своих, вовсе неповинным в таком насильственном

прлизводстве. Например, Пушкин, как высокое, оригиральное дарование, не

сбиваем с законного места своего. Как гений, он подлежал бы критической

переоценке, сомнениям и пререканиям. О других нашиэ так называемых гениях

и говорить нечего. Дарования их задушены, подавлены почестью, которой их

облекают. Все это, на поверку, объясняется двумя обстоятельствами: с одной

стороны, критика наша не опирается ни на какие правильные и законные

основания; с другой, ложная народная гордость натирает и подкрашивает

патриотической охрою свою домашнюю утварь.



***



Ф** не косноязычен, а косноумен. У него мысль заикается, но с

некоторым терпением можно иногда дождаться от него и путного слова.



***



"Как трудно с жизнью справиться, - говорила молодая ***. - Счастье

законное, тихое, благоверное неминуемо засыпает в скуке. Счастье бурное,

несколько порочное, рано или поздно кончается недочетами, разочарованием,

горькими последствиями".



***



Кто-то заметил, что профессор и ректор унивеситета, Антонский, имеет

свойство - полным именем своим составить правильный шестистопный стих:



Антон Антонович Антонский-Прокопович.



О нем же было сказано:



Тремя помноженный Антон, И на закуску Прокопович.



Пожалуй, оно и так, но Россия не должна забывать, что Антонский умел

первый угадать и оценить нравственные качества и поэтическое дарование

своего воспитанника в благородном пансионе при Московском университете.

Этот скромный воспитанник не обращал на себя внимания и особенного

благоволения начальства, какое иногда оказывается по родственным связям и

положению в обществе. Нет, сочувствие к неизвестному еще Жуковскому было

со стороны Антонского совершенно бескорыстное и свободное. Это сочувствие

- чистая и неотъемлемая заслуга, которую литературные предания должны

сохранить. Когда Жуковский вышел из пансиона и был без средств и без

особенной опоры, Антонский, так сказать, призрел его и приютил в двух

маленьких комнатках маленького принадлежащего университету домика в

Газетном переулке. Жуковский всегда сохранял к нему сердечную1

признательность, привеиженнность и преданность.



Дмитриев любил Антонского, но любил и трунить над ним, очень

застенчивым, так сказать, пугливым и вместе с тем легкосмышленным.

Смущение и веселость попеременно выражались на лице его под шутками

Дмитриева. "Признайтесь, любезнейший Антон Антонович, - говорил он ему

однажды, - что ваш университет совершенно безжизненное тело: о движении

его и догадываешься только, когда едешь по Моховой и видишь сквозь окна,

как профессора и жены их переворачивают на солнце большие бутыли с

наливками".



***



В одно из минувших царствований, некто (должно заметить, плотная и

дородная личность) говорил: "Государь отменно благоволил ко мне. Вот еще на

днях, на многолюдном бале, я имел счастье стоять близко позади его, он

обернулся ко мне и изволил сказать: "От тебя пышет как от печки".



Другой перетолковал бы эти слова таким образом: здесь и так тесно и

душно, а ты меня еще подпариваешь; нельзя ли сделать одолжение и убраться

подалее? Но мой приятель имел способность смотреть на все с выгодной ему

стороны. Он недели две развозил с самодовольством по городу слова, сказанные

государем.



Вообще он был благополучного сложения по плоти и по духу, в

житейском и нравственном отношении. Комнаты его в Петербургеб ыли на

солнце, и, кажется, светило оно чаще на улице его, нежели на других. На улице

его вечный праздник, в доме вечное торжество торжеств. На окнах стояли

горшки с пышными, благоуханными цветами; на стенах висели клетки с

разными птицами певчими; в комнатах раздавался бой стенных часов со

звонкими курантами. Одним словом, все было у него светозарно, оглушительно,

охмелительно. Сам, посреди этого сияния, этой роскошной растительности и

певучести, выставлял он румяное, радостное лицо, лицо, расцветающее, как

махровый красный пион, и заливающееся, как канарейка, пением. Мне всегда Страница 67 из 105 Следующая страница