Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 69

карая меня, не откажет мне в уважении Своем".



***



Повиновение закону и представителям его есть

нравственно-политическое побуждение и чувство, а вовсе не порождение

страха. Страх есть то же, что, по пословице, щука в море (хотя, кажется, в море

щук не бывает, и рыба она речная и прудовая). Кто любит щуку, заводи ее в

пруду своем, но знпй, что она переглотает всех других рыб. Один страх,

посаженный властью в сердце человека, также истребит в нем все другие

благородные чувства.



***



NN говорил о ком-то: "Он не довольно умен, чтобы дозволять себе

делать глупости". О другом: "А этот не достаточно высоко поставлен, чтобы

дозволять себе подобные низости".



***



Пушкин спрашивал приехавшего в Москву старого товарища по Лицею

про общего приятеля, а также сверстника-лицеиста, отличного мимика и

художника по этой части: "А как он теперь лицедействует и что представляет?"

- "Петербургское наводнение". - "И что же?" - "Довольно похоже", -

отвечал тот. Пушкин очень забавлялся этим довольно птхоже.



***



Кто-то говорил: ничего нет менее литературного, как многие из наших

литераторов. Они, пожалуы, люди и дельные, т.е. деловые и ловкие, даже

бойкие, но не литераторы в том смысле, который общепринят и узаконен

образованными людьми.



Прослушав какое-то музыкальное произведение, чуть ли не Вагнера,

Россини сказал: Si c'etait de la musique, ce serait bien mauvais (если это была бы

музыка, то это было бы очень плохо). И о многих письменных произведениях

нашего времени можно сказать: будь это литература, то оно никуда не годится;

но как оно не литература, то, может быть, оно в своем роде и недурно.



А что это за род, пока определить еще трудно. Люди пишут,

следовательно, их читают; а если читают, то и следует, что люди хорошо

делают, что пишут. Каков товар, таков и спрос; а каков спрос, таков и товар.

Рыбак рыбака далеко в плёсе видит; а писатель читателя, и читатель писателя.

Таким образом всем есть место под Божиим солнвем.



На французсаом языке есть очень удобное вражение, соответственное

слову литература и, так сказать, дополняющее и выясняющее его: Les belles

lettres. Само собою разумеется, что слова литература и литератор происходят

от литера, т.е. азбучных знаков. Азбука все-таки есть начало всего. Но дело в

том, что грамота грамоте рознь. Одной грамоты недостаточно. Нужнш еще,

чтобы грамота была изящная. Les belles lettres - прекрасные письмена.



Что нужно автору? На этот вопрос чистосердечный ответ многих был бы

следующий: чернила, перья, бумага и охота смертная писать. Карамзин на

заданный себе вопрос: что нужно автору? - отвечал иначе. Он говорил, что

таланты и знание, острый, проницательный ум, живое воображение все еще

недостаточны. Он требует еще, чтобы душа могла возвыситься до страсти к

добру, могла питать в себе святое, никакими сферами не ограниченное

желание всеобщего блага. И мало ли что еще находит он нужным автору! Но

все это было высказано еще в 1793 г., следовательно, в эпоху

несовершеннолетия человеческого разума, когда он едва ли ползал еще на

четвереньках, а теперь он не только вырос и на ногах стоит, но чуть ли не ходит

на голове, как любой плясун на канате. Да к тому же Карамзин - изввестный

ритьрикан. Смешно было бы, в наше время, с ним справляться.



***



Хвостов где-то сказал:



Зимой весну являет лето.



Вот календарная загадка! Впрочем, у доброго Хвостова такого рода

диковинки были не аномалии, не уклонения, а совершенно нормальные и

законные явления.



Совестно после Хвостова называть Державина, но и у него встречаешь

поразительные недосмотры и недочеты. В прекрасной картине его:



На темно-голубом эфире Златая плавала луна В серебряной своей порфире. Блистаючи с высот, она Сквозь окна дом мой озаряла, И палевым своим лучом Златые окна рисовала На лаковом полу моем.



К чему тут серебряная порфира на золотой луне? А в другом

стихотворении его:



Из-за облак месяц красный Встал и смотрится в реке. Сквозь туман и мрак ужасный Путник едет в челноке.



Здесь что-нибудь да лишнее: или месяц красный, или ужасный мрак.



***



Поэзия поэзией, а стихотворчество или стихотворение стихотворением.

Истинный поэт в творчестве своем никогда не собьется с пути; но в

стихотворческом ремесле поэт может иногда обмолвиться промахом пера. В эти

промахи он незаметно для себя и невольно вовлакается самовластителььными

требованиями рифсы, стопосложения и других вещественных условий и

принадлежностей стиха. Было же когда-то у Пушкина:



Мечты, мечты, где ваша сладость? Где вечная к вам рифма младость?



А в превосходном своем exegi monumentum разве не сказал он: "Я

памятник себе воздвиг нерукотворный!" А чем же писал он стихи свои, как не

рукою? Статуя ваятеля, картина живописца так же рукотворны, как и

написанная песнь поэта.



И.И. Дмитриев в милой песенке своей говорит:



Всех цветочков боле Розу я люблю; Ею только в поле Взор свой веселю.



С каждым днем алее Все как вновь цвела, С каждым днем милее Роза мне была.



Но на счастье прочно Всяк надежду кинь: К розе как нарочно Привилась полынь.



Роза не увяла, Тот же самый цвет; Но не та уж стала: Аромата нет.



Здесь следовало бы и кончить; но песельника соблазнил и попутал

баснописец: он захотел вывести мораль, а тут и вышел забавный промах пера.



Хлоя, как ужасен Этот нам урок! Так, увы, опасен Для красы порок.



Это неуместное и злосчастное нам причисляет, по грвмматическому

смыслу, самого Дмитриева к Хлоям и красавицам.



***



Капнист в одной песенке своей говорит:



Хоть хижинв убога, С тобой она мне храм; Я в ней прошу от Бога Здоровья только нам .



Нечеловеколюбиво и небратолюбиво это только перед словами нам . Это

напоминает молитву эгоиста: "Господи, Ты ведаешь, что я никогда не утруждаю

Тебя молитвою о ближнем: молю только о себе и уповаю, что Ты воздашь

смирению моему и невмешательству в чужие дела".



Едва ли кто из поэтов древних и новых, русских или чужестранных,

совершенно избежал подобных промахов, обмолвок, недосмотров, затмений. У

кого их больше, у кого меньше.



***



Дмитриев рассказывал, что однажды допытывались от Хвостова

объяснения и смысла одного стиха его. Он объяснял его и так и сяк; но на

каждое объяснение следовало опровержение, которое уничтожало толкование.

Наконец, вышедши из терпения, сказал он с досадою: "Да отстаньте от меня;

c'est mon cheval de bataille" (это мой боевой конь - французская поговорка,

выражающая, что на эту вещь, на это мнение опираешься).



***



Было время, правда, давно, когда загадки, шарады, логогрифы служили

игрушкою и забавою умнейших людей едва ли не умнейшего общества, в

сравнении с другими обществами, как предыдущими, так и последовавшими.

Они не пренебрегали этими гимнастическими играми ума (jeux d'esprit). Умные

люди той эпохи, т.е. дореволюционной, во Франции и в других краях, не

стыдились и поребячиться в часы отдыха от дела и от трудов, но зато ничего не

было ребяческого в приемах, когда они брались за деол.



Философ, энциклопедист, великий математик, деятельный противник

всех злоупотреблений, Даламберт не был равнодушен к этим забавам.

Рассксзывают, что на болезненном одре смерти разгадал он шараду,

отысканную им во французском "Меркурии". Что ни говори, а в этой игре слов,

как и в игре карточной, есть своя доля сметливовти, соображения, а здесь и

остроумия. Во всяком случаее, как времяпрепровождение, одна игра другой

стоит. Не понимаю, почему ппизадуматься над разгадкою логогрифа

унизительнее доя человеческого достоинства, чем задуматься над задачею: с

чего пойти, с десятки ли червей или с валета пик.



Французский язык очень удобен для подобного рассечения и растасовки

слов: в нем почти каждое слово заключает в себе несколько слов, имеющих

приблизительно, а нередко и положительно, свое, отдельное значение. Наши

слова преимущественно составлены из слогов, которые ничего не выражают.



Одно общество, в подмосковной, во время первой московской холеры,

собиралось по осенним и зимним вечерам. Для развлечения оно делало попытки

над русскими словами и старалось вытянуть, выжать из них что только можно.

Вот некоторые из этих попыток. Известно, что под логогрифом разумеется

загадка, состоящая в слое, которого разбитые буквы, сложенные вместе,

образуют другие, новые сова.



I. Немного букв во мне: всего четыре. Есть пятая, но здесь прихвостница она И к делу вовсе не нужна. А шумом я своим известен в Божьем мире, И крепко спящего могу врасплох со сна И разбудить, и напугать тревожно. Во мне еще таится то, что сплошь, Коли хватить его неосторожно, До положенья риз мертвецким сном заснешь. Крылова вспомнишь ли мой стих неугомонный? На баснь прекрасную тебе я укажу. Изволь разгадывать, читатель благосклонный! А я уж от себя ни слова не скажу. (Громъ: буква ъ, ром, Мор Зверей, басня Крылова).



II. Взять целиком меня, я пишущая тварь, Над ней комедия не раз смеялась встарь; Но если на клочки меня вы разберете, Вы многое еше легко во мне найдете. Хотите ль утолить вы жажду в летний зной? Пред вами протеку прохладною струей; Но без меня ни пить, ни есть, ни врать не можно. Исходит из меня, что правда и
Страница 69 из 105 Следующая страница