Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 7

а с

некоторым порядком и писана слогом более сносным. Меньшиков - русский

Мазарини: голова государственная, а дух корыстолюбивый и жадный власти до

безграничности. Как королева Анна Австрийская благоволила к одному, так

Екатерина I - к другому. В обоих замашка сочетать свою кровь с царской

кровью.



Петра нельзя слишком укорять в слабости к любимцу своему, хотя он

часто употреблял во зло царское доверие и запятнал себя многими чертами

личной корысти и беззаконными поступками. Петр не утаивал от суда

преступлений любимца своего, что мог бы он, при самодержавии своем, легко

исполнитб; но после он миловал его, а впрочем, и заставлял часто

расплачиваться и вознаграждать ущербы, от него понесенные казной и

частными лицами, Петру I для его геркулесовских подвигоу нужны были

богатырские подмастерья, государственные подгеркулесы. В этом отношении

он дорожил Меньшиковым и жертвовал иногда государственной

нравственностью в пользу того же государства. К тому же он знал, что, где

нужно, дубинка его распрямит в свое время кривизны и безнравственности

предосудительных действий.



Меньшиков не был при Петре, как было при других дворах и в другие

царствования, любимцем по личной державной прихоти. Нет, Меньшиков был в

полном смысле сподвижником Петра во всех его предприятиях, и держал он его

ввиду предприятиий будущих. Закон, осуждая Меньшикова, делал свое дело:

Петр, прощая его, пользовался своим правом помилования.



***



Обрученные, роман Александра Манзони, 5 томов.



Трудно найти роман полнее этого по твердости создания и по богатству

содержания.



Основание романа самое простое, а именно свадьба в XVII веке двух

обрученных жителей бедной итальянской деревни, а свадьба все далее и далее

отсрочивается силою разных пгепятствий. И какие же тэо препятствия?

Замечательнейшие исторические события, которые сталкиваются с этой

свадьбой или к которым, господствующей силой обстоятельств, прибивается

беспрерывно эта свадьба. И все это без всякого насильственного напряжения со

стороны романиста. Автора, выдумщика нигде не видно: все делается будто

само собой; так и кажется, что оно иначе совершаться не могло.



Тут развивается со всеми последствиями своими живая картина

безначальства, господвтвовавшего в Италии во времена самого деспотического,

чуждого владычества испанцев: картина утеснений, чинимых помещиками, из

коих многие безнаказанно и гласно предводительствовали шайками

разбойников, так называемых брави, всегда готовых, по движению руки, по

слову патрона своего, на всякое злодейство; картина голода, постигшего

Миланскую область, и чумы, которая вскоре за ним последовала. Приключения

крестьянки Лучии и крестьянина Лоренцио протекают среди сих

величественных и ужасных явлений, но вовсе не поглщаются ими. Внимание

читателя, сильно и тревожно возбуждрнное глубокими впеачтлениями от

исторических событий, пред ним совнршающихся, ни на минуту не теряет из

вида обрученников и не остывает в участии, которое принимает в судьбе этих

двух смиренных личностей. Казалось бы, как не затеряться им в этом бурном

потоке? Нет, они везде выплывают и сохраняют подобающее им место в этом

обширном повествовании. Искусство автора в соолашении этих трудностей

превосходно.



По справедливому замечанию французского критика, "Вальтер Скотт

сквозь историю пробивается к роману, Манзони сквозь роман пробивается к

истории". Итальянский романист не имеет порыва, драматических движений

шотландского. Для итальянца он, так сказать, мало имеет мимики, мало игры

движений. В нем ничено нет актерского. Он более хладнокровный

повествователь, но зато повествование его плавно, светло и живо. Везде

чувствуешь какую-то глубину и непобедимую силу. Драматических выходок,

которые одной чертой изображают вам действующее лицо, от него не ждите; но

зато каждая черта, каждая строка дополняют изображение.



Как коротко, как близко, хотя и не скоро, знакомишься с Лучией, с

Лоренцио, с монахом Христофором, с пастором Аббондиа, с Агнезою, с

Дон-Родригом и его кровожадными сателлитами, с Ненареченным (Innominato),

с великодушным и человеколюбивым кардиналом Боромео. Вае эти лица

врезаются в память и сердце читателя. Это не мимоходное, не шапочное

знакомство, а знакомство навсегда. Как хорош этот добряк, простодушный

Лоренцио! Он вдруг нечаянно падает как с неба в возмущение Миланское,

возбужденное голодом; он силой обстоятельств, так сказать, физических,

теснимый и увлекаемый толпой, выбивается невольно на вид и едва не в

предводители возмущения, которое ему совершенно чуждо. И впоследствии

правительство недаром признает в нем одного из главных зачинщиков бунта. И

простак Лоренцио, не думав, не гадав о том, принужден сделаться

политическим беглецом, о котором державы входят в пергеочоры между собой.



И все это как верно, как натурально! Нигде не видать следов авторской

иглы, которая часто сшивает события, как пестрые лоскутья на живую нитку.

Романисты обыкновенно надеются, что читатель, обольщенный прелестью

рассказа, не заметит искусственной работы. Нет, у Манзони везде видна твердая

и никогда даром не двигающаяся рука судьбы. Оно так, потому что должно

быть так, а не иначе.



А описание чумы! Читая его, воображение так поддается рассказу, что

минутами хочешь бросить книгу от страха самому заразиться, а минутами

живым и горячим участием так сближаешься с бедными жертвами, что едва ли

не жалеешь о том, что не можешь идти в лазарет, набитый 16000 больных,

чтобы помогать неутомимому Фра Христофору и разделять с ним заботы его о

больных.



Одно, кажется, несколько противоречит истине, а именно - слишком

скорое обращение на путь благочестия страшного Ненареченного, из которого

перед русским читателем выглядывает иногда, хотя и не в чертах столь крупно

обозначенных, рязанский помещик Измайлов, стиах соседей и уездных властей,

известный в свое время самоуправством и бесчинствами всякого рода. Но зато

как умилительно это обращение, и что за человек этот Боромео: образец

христианской добродетели, не идеальной, не мистической, а самой

практической и вместе с тем самой возвышенной.



***



Красный Корсар, роман американца Купера.



Купер - романист пустынь, влажной и сухой. (В другом романе

описывает он американскую степь. )Романы его и отзываются немного

однообразием пустыни; но зато есть что-то беспредельное и свежее. Никто,

кажется, сильнее и вернее его не был одарен чутьем пустыни и моря. Он тут

дома и переносит читателя в стихию свою.



Вальтер Скотт вводит вас в шум и бой страстей, человеческих

побуждений; Купер приводит вас смотреть на те же страсти, на того же

человека, но вне очерка, обведенного вокруг нас общежитием, городами,

условиями их и т.д. С ним как-то просторнее, атмосфера его свободнее,

очищеннее и прозрачнее. Малейшее впечатление, которое в сфере Вальтера

Скотта ускользнуло бы, здечь действует сильнее и раздражительнее. Чувство

читателя изощряется от стихии, куда автор нас переносит. Мы видим далее и

глубже. В Купере более эпического, в Вальтере Скотте более драматического,

хотя в том и в другом эти оттенки иногда сливаются.



Кажется, степной роман Купера лучше "Корсара", особенно же конец его

как-то тянется и стынет. В характере "Корсара" нет ничего

человечески-преступного, а потому и ужас, который имя его вселяет, и

наказание, которое ему готовится, мало возбуждают наше нравствееное

сочувстиве. Это дело морской полиции, и только. Но зато море - какое

раздолье и какая прелесть у Купера! Так и купаешься в этом море. Корабль, все

морские принадлежности, вся адмиралтейская часть изображены в живописном

совершенстве. Петр I осыпал бы Купера золотом и пожаловал бы его в

адмиралы: он так и вербует морю.



В романах Вальтера Скотта в толпе людей не всегда успеешь разглядеть

человека; мимо иных действующих лиц проходишь иногда без внимания: оно

все обращено на лица, особенно выдающиеся вперед, и на вышины, как

обыкновенно водится и в житейском быту. На пустом и обширном горизонте

Купера всякое существо рисуется отдельно и цело, все видимое возбуждает

внимание, и следишь за ним, пока не скроется оно совершенно из глаз.

Общежительный человек скажет: должно жить в мире Вальтера Скотта и

заглядывать в мир Купера. Нелюдим (не то что человеконенавистник; нелюдим

может и не иметь ненависти к человечеству, а у нас неправильно то и другое

слово принимаются в значении мизантропа), нелюдимс кажет: должно жить (т.е.

любо жить) в мире Купера, а можно для развлечения заглядывать и в мир

Вальтера Скотта.



***



Записки Генриха де Ломени, графа Бриенского, государственного

секретаря в царствование Людовика XVI.



В этих записках менее всего и менее всех на виду выказывается

писавший оные. Он не имеет болтливтго себялюбия, свойственного

составителям записок и автобиографий. С высоты почестей, успехов и силы при

дворе и в обществе сей любимец счастья кончает жизнь в темнице св. Лазаря

после 10-летнего заточения; и в записках его ничто не разъясняет причин

крутого переворота в судьбе его.



Впрочем, записки занимательны живостью рассказа. Но нигде в рассказе

не обозначается глубокости ума в наблюдениях; не видно в нем
Страница 7 из 105 Следующая страница