Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 71

пляла общество

и весь государственный строй.



Мне часто приходило на ум написать свою "Росвияду", не героическую,

не в подрыв Херасковской, "не попранную власть татар и гордость

низложенну", Боже упаси, а Россияду домашнюю, обиходную, сборник,

энциклопедический словарь всех возможных руссицизмов, не только словесных,

но и умственных и нравных, то есть относящихся к нравам; одним словом,

собрать, по возможности, все, что удобно производт исключительно русская

почва, как была она подготовлена и разработана временем, историей, обычаями,

поверьями и нравами исключительно русскими.



В этот сборник вошли бы все поговорки, пословицы, туземные черты,

анекдоты, изречения, опять-таки исключительно русские, не поддельные, не

заимствованные, не благо- или злоприобретенные, а родовые, почвенные и

невозможные ни на какой другой почве, кроме нашей. Тут так бы Русью и

пахло, хоть до угара и до ошиба, хоть до выноса всех святых! Много нашлось



бы материалов для подобной кормчей книги, для подобного зеркала, в котором

отразились бы русский склад, русская жизнь до хряща, до подноготной. А у нас

нет пока порядочного словаря и русских анекдотов.



Вот, например, несколько пробных наметок, которые вошли бы в состав

нашей "Россияды". Пословицы: "Хоть не рад, да будь готов". - "Без вины

виноват". - "Все Божие да государево". - "Казенное на воде не тонет и в огне

не горит". В этих пословицах, в этих заветах народной мудрости, мало

либеральности, мало гуманности, еще менее пресловутого self-governement. Но

дело в том, что старая Русь не заботилась о том и в том не нуждалась. Под

влиянием силы вещей и какого-то внутреннего голоса она чувствовала

потаенную потребность сложиться, окрепнуть: безропотно, без отвлеченных

умствований она поддавалась опеке власти, и может быть, и дажев ероятно,

благодаря этой опеке, разрослась она и возмужала. Всему есть свое вркмя.



А "недосол на столе, пересол на спине!" В этой поваренной поговорке

слышна и гастрономическая истина, и чисто практическая истина, выражающая

русское крепостное состояние. Je ne sais si le cuisinier est bon, mais je sais qu'il est

mon (Я не знаю, хорош ли повар; но знаю, что он мой), - говорил один

провинциальный хлебосол и душевладелец на своем нижегородском

французском языке. У нас есть старинная поговорка: "щей горшок да сам

большой". Осмеливаемся думать, что это несколько искаженная редакция. Не

правильнее и не скорее ли: щей горшок да самый большой?



Далее. Вскоре после бедственного пожара в балагане на Адмиралтейской

площади в 1838 году кто-то сказал: "Слышно, что при этом несччастии довольно

много народа сгорело". - "Чего много народа, - вмешклся в разговор

департаментский чиновник, - даже сгорел чиновник шестого класса".



Сюда просится иностранная шутка, но выросшая на русской почве. Лорд

Ярмут был в Петербурге в начале двадцатых годов; говоря о приятностях

петербургского пребывания своего, замечал он, что часто бывал у любезной

дамы шестого класса, которая жила в шестнадцатой линии.



А вот, кстати, и характеристическая английская черта. Известно, как

англичане дома с чопорною строгостью соблюдают светский этикет и по

туалетной части. На твердой земле они любят эмансипировать себя. Умный и

образованный лорд Ярмут, в Москве, на большой бал к Екатерине

Владимировне Апраксиной явился в цветном галстуке.



***



В Варшаву прибыл зверинец с разными дикими и заморскими зверями.

Большое раскрашенное полотно с изображением животных красовалось на

стене балагана. Народ, ротозеи, толпились пред ним. Счастливые, имевшие

злоотый в кармане, получали билет и входили в балаган. Неимущие ротозеи

посматривали на них с завистью. В числе последних был и русский соодат.



Он с отменным любопытством рассматривал живописную вывеску и в то

же время грустно косился на конторку, в которой продавались билеты, и на

дверь, в которую пропускались покупатели. В нем разыгрывалась целая

внутренняя драма. Наконец смелым движением бросился он к сидельцу при

кассе и повелительным голосом спросил его: что, это казенные звери, что ли?

На лице его так и выражалось сознание, что если получит он в ответ: казенные,

то и он, как человек казенный, имеет полное право, во имя всероссийского

оружия, победоносно ворваться в желанный зверинец. В выражении этого лица

был полный натурный этюд для живописца, физиолога, психолога, а особенно

руссолога.



Здесь же в Варшаве, не помнится, пок акому именно случаю, сделано

было распоряжение великим князем Констпнтином Павловичем, чтобы в

такой-то день на службу в дворцовую русскую церковь были допускаемы одни

русские и православные, за решительным исключением должностных и

чиновных поляков, которые обыкновенно бывали по праздникам при

богослужении. Наблюдение за этим порядком было поручено генералу В. Он

стал в дверях и для безошибочного исполнения возложенной на него

обязанности начал следующим образом доарашивать каждое сомнительное

лицо: Позвольте мне спросить вас: вы не русский? - Нет. - Вы не

православного вероисповедания? - Нет. - Стало быть, вы поляк? - Да. -

Стало быть, вы католик? - Да . - Ну так пошел же вон!



В отсутствие князя Паскевича из Варшавы умер в ней какой-то генерал, и

князь был недоволен распоряжениями, сделанными при погребении. Он сделал

за то выговор варшавскому генерал-губернатору, который временно замещал

его. Не желая подвергнуть себя новой неприятности, осторожный и

предусмотрительный генерал-губернатор пишет однажды князю Паскевичу,

также тогда отсутствующему: "Долгом считаю испросить разрешения вашей

светлости, как, на случай смерти Жабоклицкого (одного из чинов польского

двора), прикажете вы хоронить его?" Жабоклицкий в то время вовсе нн был

бглен, а только стар и замечательно худощав.



***



Итальянец Тончи, живописец, особенно известный портретом

Державина, был еще замечательный поэт и философ. Философическое учение

его заключалось в том, что все в жизни и в мире призрачно, что ничего нет

положительного и существенно-действительного. По системе его, человек не

что иное, как тень, как призрак, которому все что-то грезится и мерещится;

одним сдовом, он преподавал, что все, что есть, - не что иное, как ничего. С

итальянскою живостью своею, поэтическим настроением и особенным даром

слова, излагал и развивал он свое учение довольно увлекательно, и во всяком

случае занимательно. Были у него и адепты, между прочими, помнится, генерал

Саблуков, а положительно и Алексей Михайлович Пушкин. Он говаривал на

своем смелом языке, что сивтема его сбьижает человека с Создателем с глазу на

глаз (nez a nez avec Dieu).



Разумеется, эти мнимая жизнь, мнимая радость, мнимое страдание, все

это вечно кажущееся относительно всего и всех давало повод к различным

шуткам со стороны неверовавших. Об этом и шла речь в одном петербургском

салоне. Кто-то из дипломатов заметил, что хорошо бы, если во время

преподавания системы своей философом кто-нибудь порядком ущипнул бы его

или впустил иголку в икры ему. - Да, - подхватил тут один из собеседниаов

(довольно крупная личность из руского чиноначалия), - любопытно было бы

проверить, что скажет Тончи, если влепить ему пятьсот палок.



Вот дело так дело! Это чисто по-русски: аргумент прямо ad hominem.

Мелкопоместный, мелкотравчатый дипломат думает, что достаточно пощипать

и уколоть допрашиваемое лицо. Нашему брату это кажется смешно и даже

малодушно. Бльшому кораблю большое и плавание. Богатырю Илье Муромцу

дай в руку палицу, или по крайней мере дубинку батюоки Петра Алексеевича, а

не булавку. Булавкой незачем и руку себе марать.



Вот пока что пришло мне на память из материалов, которыми хотел я

соорудить свою Россияду. Это только закладка здания. Может быть, со

временем выведу еще кое-что. Во всяком случае предоставляю усердным

зодчим и этнографам докончить начатое мною; за собою оставляю одну честь

почина.



А, мимоходом будь сказано, не мало починов моих даром пропало, то

есть в отношении ко мне. Кое-какие изделия и товары мои пошли в потребление

и в расход под чужими фирмами. Бог даст, когда-нибудь соберусь с духом и

силами и выведу на чистую воду расчеты мои и укажу на должников своих,

которые даже не признают меня заимодавцем своим, хотя поживилмсь моими

грошами.



Мы упомянули о портрете Державина, писанном Тончи. Известно, что

поэт изображен в зимней картине:_он в шубе, и меховая шапка на голове. На

вопрос Державина Дмитриеву, что он думает об этой картине, тот отвечал ему:

"Думаю, что вы в дороге, зимою, и ожидаете у станции, когда запрягут лошадей

в вашу кибитку".



***



Поэт Милонов подражал Горацию и, за неимением фалернского вина его,

переводил и римское вино на русские нравы или русский хмель. Бросить ли в

него камень за эту слабость? Кто же молод не бывал? К тому же в его время не

заводили еще обществ трезвости, да и едва ли тавие общества завербуют много

поэтов: поэты боятся провиниться водяными стихами, а потому любят

вспрыскивать их вином. Право и по совести, не в укор будь сказано, а мч

можем насчитывать у себя несколько поэтов, которые писали под двойным

упоением Аполлона и Вакха.



Милонов имел блестящее начало в жизни своей. Он вышел одним
Страница 71 из 105 Следующая страница