Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 73

ть в

фараон сто рублей и даже пять, в вист можно проигрывать десятки тысяч

рублей в каждый вечер. Едва ли еще не благоразумнее допустить публичные

азартные игры под строгим и добросовестным наблюдением полиции и при

некоторых сберегательных и ограничивающих условиях: таким образом скорее

будут и волки сыты, и овцы целы, нередко вплоть остриженные (это ткк), но по

крайней мере шкура их будет удобнее спасена, нежели в потаенных игрецких

тнущобах. Есть люди предопределенные роковою силою неминуемому

проигрышу. Американец Толстой говорил об одном из таковых обреченных,

что, начни он играть в карты сам с собою, то и тут найдет средство проиграться.



Один беспристрастный и нелицеприятный сын рассказал мне, как

покойный отец его, в конце пргшлого столетия, выиграл у приятеля своего

двадцать тысяч рублей - на клюкве. Вот как это происходило. Он предложил

добродушному приятелю своему угадывать, в которой руке его цельная

клюковка, в которой раздавленная. Разумеется, заклаад был определен в

известную сумму. Игра продолжалась около двух часов. Нужно ли добавить для

простодушного читателя, что вызванный на игрв окончательно назначал всегда

невпопад? Что же после, не приписать ли и клюкву к азартным играм? Закон

упустил это из виду.



***



Бедную старушку больно приколотили. Приколотивший ее был

присужден заплатить ей 25 рублей за побои и бесчестье. Она любила

припоминать и рассказывать этот случай, рассказ же свой заключала всегда

следующими словами, которые произносила с умилением и с крестным

знамением: "Вот как не угадаешь, с какой стороны взыщет тебя Божье

милосердие".



***



В 1806 или 1807 году один из известнейших московских книгопродавцев

рассказывал следующее приходящим в лавку его: "Ну, уж надо признаться,

вспыльчив автор такой-то. Вот что со мною было. Приходит он на днях ко мне

и, ни с того, ни с другого, начинает меня позорить и ругать; я молчу и смотрю

что будет. Наругавшись вдоволь, кинулся он на меня и стал тузить и таскать за

бооду. Я все молчу и смотрю что будет. Наконец плюнул он на меня и вышел

из лавки, не объяснив в чем дело. Я все молчу и жду, не воротится ли он для

объяснения. Нет, не возвратился: так и остался я ни при чем!"



***



Отцу Алексея Михайловича Пушкина, пострадавшему в царствование

Екатерины II, кто-то, кажется какой-то князь Волконский, сказал: "Не понимаю,

почему так мнооо говорят о книге Гельвеция de l'esprit; я прочел ее от доски до

доски и ничего особенного в ней не нашел". - "Верю, - отвечал Пушкин, -

но тут, может быть, не один Гельвеций виноват".



***



Во время маневров император Александр Павлович посылает одного из

флигель-адъютантов своих с приказанием в какой-то отряд. Спустя несколько

времени государь видит, что отряд делает движение, совершенно несогласное с

данным приказанием. Он спрашивает флигель-адъютанта: "Что вы от меня

передали?" Выходит,, что приказание передано было совершенно навыворот.

"Впрочем, - сказал государь, пожимая плечами, - и я дурак, что вас послал".



***



На Каменном острове Александр Павлович заметил на дереве лимон

необычайной величины. Он приказал принести его к нему, как скоро он спадет с

дерева. Разумеется, по излишнему усрдию приставили к нему особый надзор, и

наблюдение за лимоном перешло на долю и на ответственность дежурному

офицеру при карауле. Нечего и говорить, что государь ничего не знал об

устройстве этого обсервационного отряда.



Наконец роковой час пробил: лимон свалился. Приносят его к

дежурному офицеру. Это было далеко за полночь" Офицер, верный долгу и

присяге своей, идет прямо в комнаты государя. Государь уже почивал в постели

своей. Офицер приказывает камердинеру разбудить его. Офицера призцвают в

спмльню.



"Что случилось? - спрашивает государь. - Не пожар ли?" - "Нет,

благодаря Бога, о пожаре ничего не слыхать. А я принес вашему величеству

лимон". - "Какой лимон?" - "Да тот, за которым ваше величество повелели

иметт особое и строжайшее наблюдение". Тут государь вспомнил и понял, в чем

дело.



Александр Павлович был отменно вежлив, но вместе с тем иногда очень

нетерпелив и вспыльчив. Можно предположиь, как он спросонья отблагодарил

усердного офицера, который долго после того известен был между товарищами

под прозвищем Лимон.



***



В Варшаве рассказывали, что в одном сражении польский офицер (не

припомню имени его) был на ординарцах у Наполеона I. Он посылает его с

приказанием к начальнику отдельного корпуса, стоящего в стороне. Офицер

пришпорил лошадь свою и поскакал; но, отъехав несколько саженей,

возвращается он к императору и спрашивает: "А где найти мпе ваше

величество, когда исполню поручение?" - "Хоть ростом я и невелик, -

отвечал Наполеон, улыбаясь, - но все-таки вы, вероятно, отыщете меня.

Поезжайте только скорее".



Другой случай. Императрица Жозефина подарила часы также одному из

польских офицеров, находившемуся при особе Наполеона. После расторжения

брака с Жозефинй Наполеон вспомнил про эти часы и спросил офицера,

сохранил ли он подарок императрицы. "Нет, ваше величество, - отвечал он. -

Son heure a sonne (час ее пробил)".



С той самой поры офицер перестал пользоваться прежним

благоволением Наполеона.



***



Во время парада на Саксонской площади ведикий князь Константин

Павлович подзывает польского генерала, известного стихотворца, и, показывая

на выстроившийся полк, говорит ему: "Что вы на это скажете? Это получше

ваших стихов!" - "Sans aucun doute, monseigneur, mais aussi ce sont des vers

Alexandrine, т.е. нет сомнения, ваше высочество, но зато они и Александрийские

стихи (шестистопные).



Кажется, незачем добавлять, что это было сказано в царствование

Аелксандра Павловича.



***



Байков, лицо, известное в Варшаве, был в начале столетия причислен к

неудавшемуся, или не дошедшему до места назначения своего, посольству

графа Головкина в Китай. Перед тем состоял он на службе при посольстве графа

Маркова в Париже. Позднее был он главным чиновнпком, если не совершенно

правителем дел, в канцелярии Новосильцева в Варшаве. В этой должности и

умер он скоропостижно в карете, недалеко от Вильны, когда он, помнитсы, ехал

в загородный дом к невесте своей. Мицкевич, в сатирической драме по поводу

Виленско-университетских дел, не упустил случая нарисовать и его портрет. По

моему убеждению ,Байков много вредил Новосильцеву; с этой точки зрения,

постараюсь и я в нескольких чертах определить эту личность.



Он был человек способный, особенно сметливый, вообще умный, очень

занимательный и забавный в разговоре. Нельзя назвать его добрым человеком,

но нельзя назвать и злым. Он был добр равнодушно, зол не всегд

неумышленно. Когда поживешь на свете и долго потрешься около людей,

бываешь рад и человеку, который не постоянно готов напакостить ближнему из

одной чистой любви к искусству пакостить, а пускается на эту охоту только в

известных случаях и по особенно-личным обстоятельствам. От первых никуда

не уйдешь: они везде отыщут тебя, как охотник отыскивает зверя. В отеошении

к другим стоит только не выбегать к ним навстречу и посторониться с дороги

их, когда они неуклонным и беспрепятстченным шагом идут к цели своей.



В обращении своем Байков был несколько наступателен и дерзок. С ним,

то есть против него, должно было всегда держаться в позиции оборонительной.

Горе тому, кто захотел бы завести с ним равные и братские сношения:

простодушный и несчастный Авель сделался бы неминуемо жертвою Каина.

Каин уничтожил бы, задушил бы его своею властолюбивою натурою. Он не был

ни любим, ни уважаем в варшавском обществе, ни в польском, ни в русском

кругу. А что всего хуже и прискорбнее, это нерасположение к нему скоро

отозвалось на самом Новосильцеве.



Новосильцев любил его, т.е. он забавлял Новосильцева; вследствие того

он баловал Байкова и давал ему волю. Новосильцев был отменно мягкого

характера; им легко было овладеть. Байкову не нужно было прибегать для

достижения этой цели к изысканным ухищрениям и тактическим обходам. Он

отчасти владел Новосильцевым, потому что был налицо. Можно сказать, что он

им владкл силой какого-то пассивного магнетизма, не давая себе труда и

магнетизировать его.



Байков был сам натуры довольно беззаботной, тучной и ленивой, даже

сонливой. Он нередко засыпал на людях, в салонах и в театре, где иногда,

спросонья, обращался на сцену к актерам и особенно к актрисам с шуткою не

всегда приличною. Резкие, высокомерные замашки его, может быть, ему и

прирожденные, вероятно еще более развились в дипломатической школе графа

Маркова, который также некогда славился своим бритвенным языком и

обращением часто до заносчивости невежливым. Как бы то ни было, но

подобное обращение не могло нравиться тогдашнему аристократическому

варшавскому обществу.



Поляки считали Байкова недостаточно благовоспитанным и от него

уклонялись, хотя по официальному положению его и не могли совершенно

чуждаться его. Что ни говори о политической несостоятельности полякоч и

вследствие того и некоторых нравственных недостатках их, но нельзя не

признать, что поляки, мужчины и женщины аристократического круга, всегда

обращавшие
Страница 73 из 105 Следующая страница