Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 76

то французы были в

Москве, и радость, что их из Москвы прогнали, и совершали все эти тризны и

поминки по французам их же французским вином.



Рассказявали, что в предсмертные дни Москвы до пришествия

французов, С.Н. Глинка, добродушный и добросовестный отечестволюбец,

разъезжал по улицам, стоя на дрожках, и кричал: "Бросьте французские вина и

пейте народную сивуху! Она лучше поможет вам". Рассказ, может быть, и

выдуманный, но не лишенный красок местности, современности и личности.

Пора, однако же, возвратиться к нашему Амфитриону.



Когда подали шампанское, он сказал: "Je ne vous reponds pas de la qualite

de mon vin de Champagne; mais je puis vous promettre ce qu'il est suffisamment

frappe (Не отвечаю вам за качество шампанского, но могу обещать, что оно

дотсаточно заморожено)". Должно заметить при том, что это было зимою, и

недостатка во льду и в снеге не было.



***



Л., тоже род гастронома и вполне поклонник Вакха, но вместе с тем

сребролюбия недугом отягченный и казны рачитель, говорил в 30-х годах: "Как

времена переменчивы! Давно ли нельзя было порядочному человеку отобедать

без бутылки дорогого Лафита или Бургонского вина! Теперь вошли в моду и в

общее употребление Херес и Портвейн". Так и слышен был в этих словах

перевод потаенной мысли: оно и дешевле, и крепче.



Около того же времени Пушкин, встретившись с товарищем юных лет,

который только что возвратилсся в Петербург из-за границы, где провел

несколько лет, спрашивал о впечатлениях его и о том, как находит он Петербург

и общество после долгого отсутствия. "Не могу надивиться, - отвечал тот, -

как все изменилось: бывал за обедом, и у лучших людей ставили на стол

хороший Медок, да и полно; теперь, где ни обедаешь, везде видишь Лафит, по

шести и семи рублей бутылка".



Статистические данные разноречивы между Л. и новым наблюдателем,

но первое наблюдение выражено человеком, принадлежащим школе

позитивизма, другое - гастрономическому туристу, который изучает страну и

народные нравы по столовой статистике. "Скажи мне, что ты ешь и пьешь, и я

скажу тебе, что ты за человек", - заметил известный гастроном.



***



Дашков, который долго жил на Востоке, рассказывал, по возвращении

своем в Петербург, что одно служебное лицо, ехавшее в те края, просило у него

свидания, чтобы воспользоваться указаниями и советами его для руководства

своего в незнакомой стороне и на новом поприще. Свидание было назнаачено.

Первый вопрос предусмотрительного неофита был следующий: "А как вы

полагаете, не лучше ли будет мне закупить в Одессе несколько бочонков

французских вин, и какого именно более, красного или белого; или и там на

месте могу составить погреб свой?" Прочие вопросы вертелись около предметов

такой же политической экономии.



***



Ф.П. Лубяновский, приятель и единоверец Лопухина (Ивана

Владимировича), рассказывал мне, что император Александр Павлович имел

однажды намерение назначить последнего министром народного просвещения.

Для этой цели выписали Лопухина из Москвы, где был он сенатором.



Желая ближе с ним ознакомиться, Государь велел пригласить его к

обеду. Лопухин вовсе не был питух, но, необдуманно соблазнясь лакомыми

винами, которые подавали за царским столом, он ничего не отказывал, охотно

выпивал все предлагаемое, а иногда впромежутках подливал себе еще вино из

бутылок, которые стояли на столе. К том уже, на беду, его лицо, краснокожее и

расцветающее почками багрово-синими, напоминало стихи Княжнина:



...лицо Одето в красненький сафьянный переплет; Не верю я тому, а кажется, он пьет.



Император держался самой строгой трезвости и был вообще склонен к

подозрению. Возлияния и влияния недогадливого Лопухина не могли

ускользнуть от наблюдательного и пытливого взгляда императора. Ему не

только казалось, но он убедился, что Лопухин пьет. "Нет, - сказал он

приближенным своим, встав из-за стола, - этот не годится мне в министры".

Тем министерство его и кончилось: он возвратился сенатором в Москву, как и

выехал сенатором.



***



Ю.А. Нелединский в молодости своей мог много съесть и много выпить.

И охотно пользовался этими способностями.



Я узнал его, когда он был уже зрелых лет, а я еще ребенком. Помню, с

какой завистью смотрел я на почет, оказываемый ему за обедом у отца моего. К

нему возвращалось блюдо с пирожками после супа, и все оставшиеся пирожки

переходили на тарелку его и вскоре с тарелки в его желудок. Вечером, когда

подавали чай и, после первой или второй чашки, слуга спрашивал его, желает

ли он еще чаю, он отвечал: желаю, пока вода убдет в самоваре. О питейных

подвигах его по части других жидкостей слыхал я рассказы, но сам застал я его

в поре совершенной трезвости. О съедобной способности своей рассказывал он

забавный случай.



В молодости зашел он в Петербурге в один ресторан позавтракать

(впрочем, в прошлом столетии ресторанов, restaurant, еще не было не только у

нас, но и в Париже; а как назывались подобные благородные харчевни, не

знаю). Дело в том, что он заказал себе каплуна и всего съел его до косточки.

Каплун понравился ему, и на другой день является он туда же и совершает тот

же подвиг. Так было в течение нескольких дней. Наконец замечает он, что

столовая, в первый день посещения его совершенно пустая, наполняется с

каждым днем более и более. По разглашению хозяина, публика стала

собираться смотреть, как некоторый барин уничтожает в одиночку целого и

жирного каплуна. Нелединскому надоело давать зрителям даровой спектакль, и

хозяин гостиницы был наказан за нескромность свою.



***



Однажды обедали мы с Плетневым у Гнедича на даче. За обедом

понадобилась соль Плетневу; глядь, а соли нет. "Что же это, Николай Иванович,

стол у тебя кривой", - сказал он (изветсная русская поговорка: без соли стол

кривой).



Плетнев вспомнил ручскую, но забыл французскую поговорку: не

надобно говорить о веревке в доме повешенного (Гнедич был крив).



***



Оссинский, польский поэт и директор Варшавского театра, забавно

рассказывал об одном польском хлебосоле, отличавшемся худыми винами,

которые подавались за столом его. Я думаю, говори лОссинский, что наш

милый хозяин разорился на вина свои: нельзя иначе, как за большие деньги,

отыскивать и покупать подобные в своем роде редкости.



Николая Николаевича Новосильцева зазвал одажды к себе обедать брат

его Иван Николаевич, большой чудак и нерасточительного десятка. Николай



Никоалевич был тонкий гастроном и виноном. В конце обеда хозяин говорит

ему: "Я тебя, братец, шампанским потчевать не стану: это вино производит

кислоту в желудке".



***



Граф Вьельгорский спрашивал провинциала, приехавшего в первый раз в

Петербург и обедавшего у одного сановника, как показался ему обед?



"Великолепен, - отвечал он, - только в конце обеда поданный пунш

был ужасно слаб". Дело в том, что провинциал выпил залпом теплую воду с

ломтиком лимона, которую поднесли для полоскания рта.



***



Одна барыня старого времени имела в доме француза повара и француза

дсорецкого. Однажды за обедлм подают ей дичь с душком. Она посылает

дворецкого сделать выговор повару. Дворецкий возвращается и докладывает,

что шеф кухни (le chef de cuisine) объясняет, que c'est de la viande mortifiee (мясо

несколько замореное).



"Dites lui et peredites lui (скажите и перескажите ему), - говорит

княгиня, - que je n'aime pas les mortifiations (что я не люблю замариваний)".



***



У степного хлебосола обедает иностранец, находит, что обед очень

хорош, и спрашивает хозяина, француз ли повар его или русский.



"Jr ne sais pas, - отвечает он с некоторою гордостью, - si le cuisinier est

bon, mais je sais qu'il est mon (Я не знаю, хорош ли повар; но знаю, что он мой)".



Вот русский гастроном на законном основании крепостного права.



***



В старые годы московских порядков жила богатая барыня и давала балы,

то есть балы давал муж, гостеприимный и пиршестволюбивый москвич, жена

же была очень скупа и косилась на эти балы.



За ужином садилась она обыкновенно особняком у дверей, чрез которые

вносились и уносились кушанья. Этот обсервационный пост имел две цели: она

наблюдала за слугами, чтобы они как-нибудь не присвоили себе часть кушаний;

а к тому же должны были они сваливать ей на тарелку все, что оставалось на

блюдах после разноски по гостям, и все это уплетала она, чтобы остатки не

пропадали даром.



Эта барыня приходилась сродни Американцу Толстому. Он прозвал ее:

тетушка сливная лохань.



***



Иван Петрович Архаров, последний бурграф (burgrave) московского

барства и гостеприимства, сгоревших вместе с Москвой в 1812 году, имел

своего рода угощение. Встречая почетных или любимейших гостей, говорил он:

"Чем почтить мне дорогого гостя? Прикажи только, и я для тебя зажарю любую

дочь мою".



***



Один очень близкий мне человек съел однажды разом на тысячу двести

рублей земляники. Это покажется басней, а между тем оно быль, и самая

достоверная. Вот как это случилось.



После довольно долгого отсутствия из Москвы, приехал он в свою

подмосковную. Это было в начале лета. За обедом угощают его
Страница 76 из 105 Следующая страница