Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 77

глубокой

тарелкой ранней, но очень крупной и вкусной земляники. Он ест ее с

удовольствием и с чувстврм признательности к заботливому и усердному

садовнику; он думает дать ему за верную службу приличное награждение. Но

наступает, что называется, le quart d'heure de Rabelais, то есть пора расплаты.



Помещик спрашиввает садовника, много ли продал он плодов и много ли

надеется еще продать?



- Все деревья в грунтовых сараях побиты морозом, - отвечает тот, - а

черви поели все плоды на оранжерейных деревьях. Выручки никакой быть не

может.



- А что стоит содержание оранжерей и грунтовых сараев? -

спрашивает помещик.



Ответ: ежегодно тысячу двести рублей.



- Прекрасно! - возражает барин. - Стало, по твоему расчету, съел я

сегодня земляники на тысячу двести рублей. Слуга покорный! Спасибо за

угощение. А между тем вели написать в конторе себе отпускную, и чтобы и

духа твоего здесь не было.



Управителю велел он тотчас же упразднить оранжерею и прекратить все

садовые расходы. Забавно, что, приехав в Москву, узнает он, что разносчики

особенно хвастаются фруктами, добытыми из оранжерей именно подмосковной

его.



***



Известно, что в старые годы, в конце прошлого столетия,

гостеприимство наших бар доходило до баснословных пределов. Ежедневный

открытый стол на 30, на 50 человек было дело обыкновенное. Садились за этот

стол кто хотел: не только робные и близкие знакомые, но и малознакомые, а

иногда и вовсе незнакомые хозяину. Таковыми столаии были преимущественно

в Петербурге столы графа Шереметева и графа Разумовского.



Крылов рассказывал, что к одному из них повадился постоянно ходить

один скромный искатель обедов и чуть ли не из сочинителей. Разумеется, он

садился в конце стола, и, также разумеется, слуги обходили блюдами его как

можно чаще. Однажды понесчастливилось ему пуще обыкновенного: он почти

голодный встал из-за стола. В этот день именно так слычилось, что хозяин после

обеда, проходя мимо него, в первый раз заговориил с ним и спросил: "Доволен ли

ты?" - "Доволен, ваше сиятельство, - отвечал он с низким поклоном, - все

было мне видно".



***



А сам Крылов! Можно ли не помянуть его в застольной летописи?

Однажды приглашен он был на обед к императрице Марии Федоровне в

Павловске. Гостей за столом было немного. Жуковский сидел возле него.

Крылов не отказывался ни от одного блюда.



- Да, откажись хоть раз, Иван Андреевич, - шепнул ему Жуковский,

- дай императрице возможность попотчевать тебя.



- Ну, а как не попотчует! - отвечал он и продолжал накладывать себе

на тарелку.



Крылов говорил, что за стол надобно так садиться, чтобы, как скрипачу,

свободно действовать правой рукой. Так и старался он всегда садиться.



Он очень любил ботвинью и оданжды забавно преподавал он историю ее

и через какие постепенные усовершеснтвования должнс была она проходить,

чтобы достигнуть до того, чем она ныне является, хорошо и со всеми

удобствами приготовленная.



***



Нельзя пропустить и Пушкина в этом съестном очерке. Он вовсе не был

лакомка. Он даже, думаю, не ценил и не хорошо постигал тайн поваренного

искусства, но на иные вещи был ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он

почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым яблокам

также доставалось от него нередко.



***



Карамзин был очень воздержан в еде и в питии. Впрочем, таковым был

он и во всем, в жизни материальной и умственной: он ни в какие крайности не

вдавался; у него была во все своя прирожденная и благоприобретенная

диететика.



Он вставал довольно рано, натощак ходил гулять пешком, или ездил

верхом, в какую пору года ни было бы и в какую бы ни было погоду.

Возвратясь, выпивал две чашки кофе, за ними выкуривал трубку табаку

(кажется, обыкновенного кнастера) и садился вплоть до обеда за работу, которая

для него была также пища и духовная и насущный хлеб. За обедом начинал он с

вареного риса, которого тарелка стояла всегда у прибора его, и частт смешивал

он рис с супом. За обедом выпивал рюмку портвейна и стакан пива, а стакан

этот был выделан из дерева горькой квассии. Вечером, около 12-ти часов,

съедал он непременно два печеные яблока. Весь этот порядок соблюдался

строго и нерушимо, и преимущественно с гигиенической целью: он берег

здоровье свое и наблюдал за ним, не из одного опасения болезней и страданий, а

как за орудием, необходимым для беспрепятственного и свободного труда.

Кажется, в последние годы жизни его вседневный порядок был несколько

изменен; но в Москвед ержался он его постоянно в течение нескольких годов.



Мы сказали, что он был в пище воздержен. Был он вовсе и не прихотлив.

Но как никогда не писал он наобум, так и есть наобум не любил. В этом

отношении был он взыскателен. У него был свой слог и в пище: нужны были

припасы свежие, здоровые, как можно более естественно изготовленные.

Неопрятности, неряшества, безвкусия не терпел он ни в чем. Обед его был

всегда сытный, хорошо приготовленный и не в обрез, несмотря на общие

экономические порядки дома. В Петербурге два-три приятели могли всегда

свободно являться к обеду его и не возвращались домой голодными.



В 1816 году обедал он у Державина. Обед был очень плохой. Карамзин

ничего есть не мог. Наконец к какому-то кушанью подают горчицу; он

обрадовался, думая, что на ней отыграться можно и что она отобьет дурной

вкус: вышло, что и горчица была невозможна.



Державин быо более гастроном в поэзиии, нежели на домашнем очаге. У

него встречаются лакомые стихи, от которых слюнки по губам так и текут.

Например:



Там соавный окорок Вестфальской, Там звенья рыбы Астраханской, Там плов и пироги стоят. Шампанским вафли запиваю.



В двух первых стихах рифма довольно тощая, но содержание стихов

сытное. - Или:



Багряна ветчина, зелены щи с желтком, Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны.



Тут есть и янтарь-икра, и щука с голубым пером. А эта прелесть:



Младые девы угощают, Подносят вина чередй: И Алиатико с Шампанским, И пиво русское с Британским, И Мозель с Зельцерской водой.



***



Одно лицо, довольно значительное в городе, имело обыкновение

забирать через посланного в Ренских погребах с дюжину бутылок разных вин,

дескать на пробу. Эти постоянно-пробные вина служили украшением стола в

дни тезоименитства хозяина или в другие торжественные семейные дни. Дома

срывал он ярлыки с бутылок и, для вящего эффекта, импровизировал свои,

которые и записывались крупными буквами рукой канцелярского служителя,

например: Дрей-лафит, Шато-малага, настоящее английскон шампанское

первого сорта, и так далее.



***



По возвращении наших войск из Парижа, ходило в обществе много

забавных анеадотов о неожиданных приключениях некоторых из наших

офицеров, не знавших французского языка.



Например, входит офицер в ресторан и просит diner, по заученному им

слову. Ему подают карту и карандаш. Он ничего разобрать не может и смело

отхватывает каранадштм первые четыре кушанья, означенные на карте.

"Странный обед у этих французов, - говорил он после, - мне подали четыре

тарелки разных супов". Дело в том, что, по незнанию французской грамоты, он

размахнулся карандашом по графе potages.



Другой, немножко маракующий по-французски, но не вполне

обладающий языком, говорил: "Какие шарлатаны и обманщикп эти францужы!

Захожу я в ресторан, обедаю, гарсон предлагает мне, не хочу ли я свежие

пети-пуа. Я думаю, почему не попробовать, что такие за пети-пуа, и велел

подать. Что же вышло? Подали мне простой горошек (petit pois)".



Денис Давыдов вывез из похода много таких анекдотов и уморительно

забавно рассказывал их.



***



Хозяин дома, подливая себе рому в чашку чая и будто невольным

вздрагиванием руки переполнивший меру, вскрикнул: ух! Потом предлагает он

гостю подлить ему адвокатца (выражение, употребляемое в среднем кругу и

означающее ром или коньяк то есть адвокатец, развязывающий язык), но

подливает очень осторожно и воздержано. "Нет, - говорит гость, - сделайте

милость, ухните уже и мне".



***



В начале 20-х годов московская молодежь была приглашена на

Замосуворецкий бал к одному вице-адмиралу, состоявшему более по части

пресной воды. За ужином подходит он к столу, который заняли молодые люди.

Он спрашивает их: "Не нужно ли вам чего?" - "Очень нужно, - отвечают они,

- пить нечего".



"Степашка! - кричит хозяин. - Подай сейчас этим господам несколько

бутыьок кислых щей". Вот картина! Сначала общее остолбенение, а потом

дружный хохот.



***



Была приятельская и помещичья попойка в деревне ** губернии. Во

время пиршества дом загорелся. Кто мог, опрометью выбежал. Достопочтенный

А. выбежать не мог: его вынесли и положили наземь на дворе. Послышались

встревоженные крики: воды, воды! Спросонья А. услышал их и несколько

сиповатым голосом сказал: "Кому воды, а мне водки!" (рассказано свидетелем).



***



За обедом, на котором гостям удобно было петь с Фигаро из оперы

Россини: Cito, cito, piano, pino (то есть сыто, сыто, пьяно, пьяно), Американец

Толстой мог быть, разумеется, не из последних запевальщиков. В конце обеда

пода
Страница 77 из 105 Следующая страница