Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 80

ногих наших журнальных борзописцев.

Замечание княгини так бы и улеглось в любом русском журнале.

Следовательно, нет этого вопиющего разрыва между литературой нашей и

нашим обществом - разрыва, о котором у нас сетуют и против которого так

негодуют.



Между тем нелишним допустить здесь предположение, что княгиня

нааходилась тогда под влиянием всеславянского генерала Костенецкого,

усердного посетителя и отчасти оракула этого капища. Впрочем, другой

приверженец княгини, умный и образованный Михаил Орлов, был также

недоволен трудом Карамзина: патриотизм его оскорблялся и страдал ввиду

прозаического и мещанского происхождения русского народа, которое выводил

историк.



Вот еще заметка Пушкина: "Он (т.е. Орлов) пенял Карамзину, зачем в

начале Истории не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о

происхождении славян, то есть требовал романа в Истории".



Не дожил Орлов до исполнения патриотических требований и прихотей

своих. Позднее возникла школа гипотез, более или менее блестящих: выбирай

любую. Семь греческих городов спорили о месторождении слепого Омира;

наберется, вероятно, столько же изыскателей колыбели русского народа. До

окончательного решения спора приходится тысячелетнему младенцу быть без

глазу у семи нянек или кормилиц своих.



Но скажем с поэтом:



И всё то благо, все добро!



Может быть, иному скептику и позитивисту покажется довольно суетной

и празднословной та упорная тяжба о происхождении нашкм - тяжба, за

многими и многими столетними давностями следующая на покой в архив. Но

если, например, кьму-нибудь захотелось бы досконально исследовать, какого

цвета волос была кормилица его,-давным-давно умершая, была ли она

белокурая, рыжая или скорее шандре, как говорит городничиха в "Ревизоре", то

почему не предоставить ему волю тешиться над этой невинной и никому не

мешающей задачей? Нет сомнения, что каждому соблазнительна и ластна

попытка доказать, что столетия и ученые авторитеты ошибались и врали чепуху,

а что он один нашел слово истины. Во всяком случае, может быть дело и не

совсем бесполезное. Истина историческая, как и многие другие истины, не

рождается в наше время в полном облачении, как родилась мудрость из больной

головы Юпитера. Ныне истина добывается не так легко: она часто

многотрудная переработка, переплавка очищенных заблуждений, устаревших

ошибок, предубеждений, суеверных предрассудков.



А чтобы кончить с сим вопросом, позволим себе еще одно замечание:

большой прибыли нам не будет, ежели даже откроются новые исиочники, новые

достоверные и неопровержимые справки - чего тееерь нет, - по коим

докажется как дважды два четыре, что Нестрр ошибался, или худо был понят,

что ошибались и Шлёцер, и Карамзин. Мы теперь живем не младенческой

жизнью, а жинзью уже взрослой и закаленной на огне событий. Как бы то ни

было, мы столетиями и подвигами завоечали право называться русскими. И это

право давно признано Европой, не безызвестно и Азии. Что же касается до

утверждения отечественного прозвища нашего по восходящей линии вплоть до

безымянных и баснословных праотцев наших, то в этом нет насущной и

неотлагаемой потребности. Признаюсь, по мне, тут кстати сказать: кто ни поп,

тот и батька; или кто ни батька, тот и поп. Был бы только приход цел и

богохраним: вот это главное.



Незаметным для себя образом и увлекаясь течением мыслей наших, мы

немного, и даже много, удалились от задачи, первоначально себе поставленной.

Мы хотели вставить в определенную раму уголок из нашей общественной

жизни и олицетвориьь его изображением личности, которая в свое время

занимала не последнее место на сцене общежития нашего. Оказывается, что мы

в очерке своем знкчительно перешли объем этой рамы. В извинение себе за

подобное своеволие, мы прикрываем археографическое отступление свое

(пожалуй, настоящий hors d'oeuvre, т.е. закуску) знаменитым сарафаном княгини

на бале московского дворянского собрания. Под этим нарядом и знамением она

без большого труда может вместиться в раздвижную раму нашу. Более того: мы

даже уверены, что любезная тень ее не посетует на нас за то, что мы помянули о

ней добрым словом в такой неженской и полемической обстановке.



Приписка. Когда в памяти нашей пробуждаются очерки личностей, с

которыми мы, на веку своем, встречались, живали и бывали в отношениях более

или менее близких, мы всегда чувствуем желание, более того, потребность,

уловить эти мелькающие призраки, эти в нас еще живые предания минувшего:

мы хотим прикрепить их к бумаге. Успеваем ли в попытках своих, этоот вопрос

решить не нам. Но нам сдается, что на нас как будто лежит обязанность быть

одним из хранителей (кустодов) дел давно минуыших лет и преданий старины

глубокой, но еще свежей и не онемевшей в воспоминаниях наших.



За неимением кисти Ван-Дейка, мы вырезаем на скорую руку силуэтки,

которые со временем могут и пригодиться. Успел же знаменитый

естествоиспытатель Кювье, наблюдениями своими, воссоздать по мелким

обломкам остовов целые поколения существ, уже с незапамятного времени

сошедших с лица земли, и распределить их в методическом и стройном порядке.

Почему не надеяться, что и будущий русский Кювье-романист, или историк

нашего общежития, не проследует, по разбросанным очеркам нашим, ход,

правдивые положения и обстановку русского общества в период, который мы

беглым взглядом окидываем?



На будущее всегда позволительно уповать; но, вместе с те, в настоящем

зарождается в нас грустнон чувство и сетование, что романисты наши,

драматурги, так называемые нравоиспытательные публицисты наши, вообще

столь мало знакомы с достоверными и, так сказать, олицетворенными

преданиями русского общества. Вследствие невольного неведения (не хотим и

думать о вольном и предумышленном) они бессозгательно и неправдиво

изображают это общество с самых неблаговидных сторон: они размалевывают

картину свою резкими, неприятными и к тому же фантастическими красками.

Одним словом, они клеплят на общество наше, чтобы не сказать: лкевещут. Под

их очерками оказывается, будто наше общество (разумеется, и с их стороны и с

нашей речь о высшем обществе) было, если не есть и поныне, до крайности

бесцветно, тщедушно, худосочно, малокровно. Если верить им, мышцы его

дряблы: в нем нет ни твердости воли, ни способности действия. Существа,

образующие это общество, не люди, а какие-то раскрашенные и нарядные

куклы. Едва ли оно так.



Не спорим, что можно подсмотреть в нем многие недостатки: например,

недостаток зрелой серьезности, упирающейся на почву, возделанную и

обработанную постоянными и долговременными трудами. Просвещение наше,

образованность наша, то есть цивилизация, в некоторых отношениях, несколько

поверхностны: они не вошли в нашу кровь и в нашу плоть, а более в привычки

наши. Но спасибо и за это. Мы довольствуемся энциклопедическими

сведениями; в нас мало специальности, потому что в нас нет долготерпения. С

удивительным чутьем, с тонким и возвышенным сочувствием, с быстротой и

ловкостью мы много хорошего и прекрасного улавливаем на лету, а мало что

добываем в поте лица, труда и науки. Но едва ли все эти недостатки не

окажутся, при ближайшем исследовании, первородными грехами нашими, то

есть свойствами и условиями Истории нашей.



"И мимоидый, виде человека слепа от рождества, и вопросиша его

ученицы его, глаголюще: Равви, кто согреши, сей ли, или родители его, яко слеп

родился. Отвеща Иисус: Ни сей согреши, ни родители его, но да явятся дела

Божии на нем".



История народа есть истинно глас Божий нмд ним.



Так или сяк, куда и откуда не пересаживай генеалогическое дерево наше,

но все же мы славяне, славянами родившиеся, или в славян переродившиеся.

Как ни увертывайся, а есть в нас доля благородной, добродушной и милой

беззатейливости, прирожденной славянской натуре. Гром не грянет, мужик

(русский человек) не перекрестится. Эту поговорку выдумали не мы, и не

грамотеи, а мы подслушали ее опять-таки ищ уст самой истории. Нам не тягаться

с доками-германцами. Пожалуй, мы иногда и перегоним их, но все же не

догоним.



Не должно также терять из виду еще одно историческое обстоятельство.

Провидение в одно прекрасное утро послало нам на должность воеводы, дядьки

и учителя - богатыря, который был маленько горяч и скор и крепок на руку.

Почву свою он не обсеменял в ожидании будущих благ. Он ждать не любил и не

умел. Желуди были не по нем: давай ему сейчас дубняк. Вот он и стал целиком

и живьем пересаживать его на обширных пространствах своей возлюбленной

вотчины. И мы все, большие и малые, особерно большие, и старые, и молодые,

вольные и невольные, возросли и обжились под этим импровизированным

дубняком.



Кажется, князь Цицианов, известный поэзией рассказов, говорил, что в

деревне его одна крестьянка разрешилась от долгого бремени семилетним

мальчиком, и первое слово его, в час рождения, было: дай мне водки! Может

быть, и мы начали пропитание свое не с молока матери, а прямо с водки.



Как бы то ни было, но если упрекать высшее общество наше в

недостатке, скажем опять, серьезности (за неимением другого слова под пером),

усидчивости, духовнлй возмужалости, то в каких других общественных слоях

наших найдем мы живые и поразительные улики в
Страница 80 из 105 Следующая страница