Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 81

свойствах и качествах,

которые могли бы пристыдить это высшее общество в легкомыслии его,

недозрелости и в умственной и нравственной несостоятельности? Скажем

беспристрастно и по совести, что все эти нарекания и междоусобные

неприязненные притязания, оглашаемые некоторой частью печати нашей,

неосновательны, несправедливы и неблаговидны. Высшее общество наше имеет

в таком случае полное право сказать нашей печати: не вам бы говорить, не мне

бы слушать.



***



Когда К.Я. Булгаков был переведен из директоров Московского почтамта

в Петербург на таковую-то должность, на место его назначен был Рушковский, с

незапамятных времен служивший по Московскому постовому ведомству.



Никто никогда не знал ни происхождения, ни родства его. Он точно

родился на почте: почта была мать его, семейство, родина. Известная жизнь его

начиналась с почты и почтой кончилась она. Он был какой-то почтовый

самородок. По некоторым слухам, приметам и по выговору его, можно было

приписать его к белоруасм, с отпечатком иезуитского образования. Он был

большой оригинал, умный, со сведаниями и, по крайней мере, по-видимому,

простосердечный, скромный, даже когда судьба возвела его на

почт-директорское место, место везде и всегда значительное, а в Москве,

небогатой представительными должностями, и подавно. Всегда оживленный,

веселый, гостеприимный дом К.Я. Булгакова претворялся со дня на день в дом

пустынный, отшельнический, в келью.



В первый раз, что я навестил Рушковского в новом жительстве его, он

вышел ко мне навстречу с подсвечником, в котором тускло горела сальная

свеч.а Я тогда отправлялся в Петербург и шутя спросил его, не даст ли он мне

писем, чтобы избавиться от любопытства и несккромности почты. Надобно было

видеть, с каким странным и словно испуганным выражением в лице принял он

предложение мое. "Нет, - сказвл он, - благодарю, но и вам не советую писать

никогда с отъезжающими: этт ненадежнее, а часто и опаснее, нежели писать

прямо по почте".



Булгаков очень любил и уважал его. Вероятно, он и указал начальству на

него, как на преемника себе; преемника, но вовсе не наследника. При

Булгаковых, т.е. при Константине Яковлевиче, а после кончины Рушковского,

при Александре Яковлевиче, почтамт отличался любезной угодливостью всем

невинным ходатайствам московских барынь, особенно молоденьких и

пригоженьких, по части писем и вообще почтовых сношений и удобств. С

Рушковским ничего этого не было. Почтамт сделался заповедным монастырем и

недоступной крепостью: с ним существовали одни официальные сношения.



В Москве Рушковского никто не знал, он был нелюдим и не общителен.

Кажется, и милый наш всеобщий корреспондент и общий почтовый

приживалка, Тургенев, не бывал в переписке с ним: эта черта обрисовывает

Рушковского.



Во время бытности императора Александра в Москве Рушковский

представлялся ему в кабинете его. Государь, отпуская его, когда он приблизился

к дверям, сказал ему: Il e a la une marche, prenez garde de tomber. (Тут ступенька;

смотрите, не упадите.) Еще не договорены были слова Государя, а Рушковский

задел за ступеньку и повалился. Падая, говорит он: C'est deja fait, votre majeste.

(Я уже упал, ваше величество.)



***



А вот и другой почтовый анекдот довольно историяеский и

характеристический.



И.Б. Пестель, в звании петербургского почт-директора и президента

главного почтового правления при императоре Павле, пользовался особенным

благоволением его и доверенностью. Граф Растопчин, род первого министра в

то время, был недоволен этим. Не любил ли он Пестеля, имел ли причину не

любить, забывался ли прред ним Пестель при счастии своем и, может быть, в

ожидании и нажежде на счастье еще более возвышенное, опасался ли его

Растопчин как соперника, который рано или поздно может победить его, или

просто не доверял он искренности, преданности его к Государю? Все это

остается не разъясненной тайной. Но вот какую западню устроил Растопчин

против Пестеля.



Он написал письмо от неизвестного, который уведомляет приятеля

своего за границей о заговоре против императора и входит в разные

подробности по этому предмету; в заключение говорил он: "Не удивляйтесь, что

пишу вам по почте; наш почт-директор Пестель с нами". Растопчин приказал

отдать письмо на почту, но так (неизвестно, каким способом), что письмо

должно было непременно возбудить внимание почтового начальства и быть

передано главноуправляющему для перлюстрации.



Граф Растопчин хорошо знал характер императора Павла, но хорошо

знал его и Пестель. Он не решился показать письмо Императору, который, по

мнительности и вспыльчивости своей, не дал бы себе времени порядочно

исследочать достоверность этого письма, а тут же уволил бы его, или сослал.

Граф Растопчин также все эьо сообразил, и с большой надеждой на удачу.

Несколько дней спустя, видя, что Пестель утаивает письмо, доложил он

Государю о ходе всего дела, объясняя, разумеется, что единственным

побуждением его было испытать верность Пестеля, и что во всяком случае

повергает он повинную голову свою перед его величеством. Государь

поблагодарил его за прозорливое усердие к нему. Участь Пестеля решена:

прекращены дальнейшие успехи его, по крайней мере, на все настоящее

царствование; он уволен от занимаемого им места.



Но этим не довольствуется торжество Растопчина. Он был ума

насмешливого, и ему захотелось еще пошутить над жертвой своей, так сказать,

подурачить ее. До сообщения Пестелю именного повеления он приглашает его к

себе на обед. Тот, обольщенный успехами своими, является к обеду в попытках

и с некоторой самоуверенностью. Хозяин расточается перед гостем своим в

особенных вежливостях и ласках. Пестель при этом думает, что Растопчин

начинает опасаться его и хочет задобрить. Он проговаривается и

двусмысленными словами указывает на виды свои в будущем. Возвратившись

домой от обеда, находит он официальную бумагу, вовсе не согласную с

розовыми мечтами честолюбия его. (Слышано от Карммзина.)



Вот какие разыгрвваются водевили, а иногда и драмы на скользкой

сцене честолюбивых замыслов и столкновений. Граф Растопчин был человек

страстный, самовластный. При всей образованности своей, которая должна бы

укрощать своевольные порывы, он часто бывал необуздан в увлечениях и

действиях своих. Но он не был зол, хотя, может быть, был несколько

злопамятен. Дружба его с доблестным князем Цициановым, уважение к

Суворову, позднее постоянно приятельские сношения с Карамзиным,

благоговейная признательность к памяти императора Павла, благодетеля своего,

а во время служения при нем искренность, в изложении мнений своих,

искренность, доходившая иногда до неустрашимости и гражданского геройства,

все это доказывает, что он способен был питать в себе благородные и

возвышенные чувства.



***



И.Б. Пестель - одно из воспоминаний детства моего. Он часто бывал в

доме нашем в Москве. Мой отец, довольно строгий и исключительный в

приязнях своих, был, сколько мне известно, дружески расположен к нему. Эти

приятельские отношения сохранились до кончины отца моего. Когда привез он

меня в Петербург для помещения в пансион, он часто виделся с Пестелем. До

поступления моего в училище я также часто видался с сыновьями его, почти

одного овзраста со мною. Вероятно, товарищем в играх моих был и несчастный,

столь гоестно кончивший свое политическое и земное поприще.



Жена Пестеля, как узнал я из семейных преданий, была очень умная и

любезная женщина. Мои родители очень любили и уважали ее; а скьлько мне

известно, моя мать была также довольно разборчива в связях своих. С нею

ездили к нам мать ее, Кргк, с ее дочерью незамужней. Салон отца моего был

салоном разговора: следовательно, посещавшие его должны были вносить, кто

более, кто менее, свою долю ума и любезности. В маленькой комнатной

библиотеке отца моего, в одном шкафу с книгами, за стеклами хранился

маленький, очень маленький, белой шелковой материи, башмачок. После узнал

я, что этот сандрильоновский башмачок обувал маленькюу ножку г-жи Пестель.

Honne soit qui mal e pense. (Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом

подумает, - девиз Подвязки.)



***



Князь Белосельский (отец милой и образованной княгини Зинаиды

Волконской) был, как известно, любезный и просвещенный вельможа, но

бедовый поэт. Его поэтические вольности (licences poetiques) были безграничны

до невозможности.



Однажды в Москве написал он оперетку, кажется, под заглавием

Олинька. Ее давали на домашнем и крепостном театре Алексея Афанасьевича

Столыпина. Не придворная, а просто дворовая труппа его, отличалась

некоторыми художественными актерами, которые после заняли почетные места

в императорском Московском театре. Помню между прочими одного из них,

Лисицына: он был очень забавен в комических ролях простачков и долго

смешил московскую публику. Оперетка князя Белосельского была приправлена

пряностями одного соблазнительного свойства. Хозяин дома ,в своем

нелитературном простосердечии, а может быть, и вследствие общрго вкуса

стариков к крупным шуткам, которые кажутся им тем более забавны, что они не

очень целомудренны, созвал московскую публику к представлению оперы князя

Белосельского. Сначала все было чинно и
Страница 81 из 105 Следующая страница