Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 83

и добродушного, что, впрочем, заметил я, за

несколько лет перед тем, и в брате его графе Алексее Кирилловиче, который

также слыл некогда гордецом. J'etais jeune et superbe (Я был молод и горд),

могли сказать они с поэтом. Но жизнь присмирила их. Можно еще постигнуть

молодого гордеца: тут есть чем похвастаться, когда есть молодость прекрасная,

цветущая и к тому же еще одаренная разными преимуществами. Но что может

быть жалче и глупее старого гордеца? Старость не порок, а хуже: она немощь и

недуг. Пожалуй, стыдиться ее не для чего, но и похвалиться нечем.



Граф Разумовский имел свой собственный великолепный дом в Вене и

жил в нем барски. Город этот был совершенно по нем, и в нем оставался он до

самой кончины своей, уважаемый и любимый венским аристократическим

обществом, что дело не легкое и не всякому удается. Венское общество

славилось всегда блеском своим, общежителсьтвом, но более между собой, и

было довольно исключительно и недоступно для иностранцев и разночинцев,

своих и чужеземных.



Царский конгресс 1814 г., род политического вселенского собора, не мог

выбрать в Европе лучше сцены для своих лицедеев и действий. Утром

занимались делами, ворочали и переворачивали Европу; вечером

присутствовали на великолепных праздниках и балах. Старый принц де-Линь,

любезный и любимый собеседник и попутчик ЕкатериныВ еликой, дозивший

до конгресса, говорил: "Конгресс пляшет, но не подвигается вперед".

Император Александр и министр его Разумовский достойно разыгрывали роли

свои на этом театре, собравшем в одну группу все, что Европа имела

блестящего и высокопоставленного. Венский конгресс мог в своих переговорах

и прениях обмолвиться не одной ошибкой, но все же он был важное и

занимательное историческое событие в европейских летописях.



Наши политические недоброжелатели, чтобы не сказать враги, остались

недовольны этим конгрессом, и в продолжении многих лет они напрягали все

свои силы и козни, чтобы ослабить и уничтожить последствия его. Равно

вооружались они, из неприязни к нам, и против Священного Союза. Все эти

враждебные усилия и постоянные, так сказать, злоумышления не доказывают

ли, что в сущности, за исключением частных промахов и ошибок, была в этой

политике и в основе ее, положенной Александром I, и своя доля пользы и

первенствующей власти для России? Не из любви же к нам недоброжелатели

наши так усердно, упорно и горячо работали, чтобы потрясти и овончательно

ниспровергнуть создание рук императора Александра. А наши недальновидные,

невигные журнальные политиканы туда же лезут за европейскими крикунами и

с негодованием и ужасом порицают политику Александра I. Легко

пересуживать задним числом попытки, действия и события минувшего! Не

должно забывать, что Провидение, что История имеют свои неожиданные,

крутые повороты, свои coups d'etat и coups de thratre (перевороты

государственные и театральные), которые озадчаивают и сбивают с панталыку

всякую человеческую мудрость. То, что казалось полезным и нужным в

известное время, может, в силу непредвидимых и не подлежащих человеческой

видимости обстоятельств, принять в другое время совершенно

противоположный оборот.



В проезд мой через Вену, жила у деверя своего графиня Мария

Григорьевна Разумовская, вдова брата его графа Льва Кирилловича. Она меня и

представила хозяину дома. На прощанье граф посоветовал мне ехать на Прагу.

"Она напомнит вам нашу Москву", - сказал он.



Граф Лев Кириллович был также замечательаня и особенно

сочувственная личность. Он не оставил по себе следов и воспоминаний ни на

одном государственном поприще, но много в памяти знавших его. Отставной

генерал-майор, он долго жил в допотопной или допожарной Москве, забавлял ее

своими праздниками, спектаклями, концертами и балами, как в доме своем на

Тверской, так и в прекрасном своем загородном, Петровском. Он был человек

вымокообразованный: любил книги, науки, художества, музыку, картины,

ваяние. Едва ли не у него первого в Москве был зимний сад в доме. Это

смешение природы с искусством придавало еще новую прелесть и разнообразие

праздникам его. Брат его граф Алексей Кириллович имел в то время в Горенках

замечательный и богатый ботанический сад, известный в Европе, и при нем

равно известного и ученого ботаника Фишера. Москва в то время славилась не

одним барством, а барство славилось не одной азиатской пышностью. Граф Лев

Кириллович был истинный барин в полном и настоящем значении этого слова:

добродушно и утонченно вежливый, любил он давать блестящие праздники,

чтобф угощать и веселить других. Но вместе с тем дорожил он ежедневными

отношениями с некоторыми избранными: графом Растопчиным, Карамзиным,

князем Андреем Ивановичем Вяземским, князем Андреем Петровичем

Оболенским, графом Михаилом Юреьвичем Вьельгорским и другими. Сверх

того, у него были тесные связи с передовыми и старостами масшнства.



В молодости был он большой сердечкин и волокита. Дмитриев

рассказывал, что на дежурства на петербургских гауптвахтах ему то и дело

приносили, на тонкой надушенной бумаге, записки, видимо, написанные

женскими руками. Спешил он отвечать на них на заготовленной у него также

красивой и щегольской бумаге. Таким образом упражнялся он и утешал себя в

душных и скучных стенах не всегда опрятной караульни.



Позднее влюбился он в княгиню Голиыцну, жену богача, которого

прозвали в Москве cosa rara. Она развелась с мужем и обвенчалась с графом

Разумовским. Он страстно любил ее до самой кончины своей. Брак, разумеется,

не был признан законным, то есть не был официально признан, но семейством

графа, то есть Разумовскими, графом Кочубеем, Натальей Кирилловной

Загряжской Мария Григорьевна была принята радушно и с любовью. Дядя

графа, фельдмаршал граф Гудович, был в Москве генерал-губернатором. В один

из приездов императора Александра, дядя, вероятно, ходатайствовал перед его

величеством за племянника и племянницу. На одном бале в наместническом

доме государь подошел к Марье Григорьевне и громко сказал: Madam la

comtesse, voulez-vous me faire l'honneur de danser une polonaise avec moi? С той

минуты она вступила во все права и законной жены, и графского достоинства.

Впрочем, общество, как московское, так и петербургское, по любви и уважению

к графу и по сочувствию к любезным качествам жены, никогда не оспаривали у

нее этих прав.



Граф Лев Кириллович, или как обыкновенно звали его в обществе, le

comte Leon, был в высшей степени характера благородного, чистейшей и

рыцарской чести, прямодушен и простодушен вместе. Хозяин очень

значительного имения, был он, разумеется, плохой хозяин, как и подобает или

подобало русскому барству. Вопреки изречению Евангелия, у нас кому много

дано, у того много и отпадает. Те, у кого мало, имеют еще надежду, да и к тому

же умение, округлить это малое. Граф был любезный говорун. При серьезном

выражении лица и вообще покойной осанке (как иначе перевести выразительное

слово tenue?), он часто отпускал живое, меткое, забавное слово. Он несколько

картавил. Даже вечный насморк придавал речи его особенный и

привлекательный диапазон: по крайней мере таково мое детское впечатление,

уцелевшее и поныне.



Я лет десяти особенно и внимательно вслушивался в раговор его, когда

он навещал отца моего, с которым был очень дружен. Детство восприимчиво и

впечатлительно. Помню, как будто видел это вчера, сани его, запряженные

парою красивых коней, и светлой белизны покрывало, которым был обтянут

передок саней. Малороссийский гайдук в большой меховой шапке стоял на

запятках. Граф, войдя в пеовую комнату, бросал ловко и даже грациозно

большую меховую муфту свою. Проходя мимо, он всегда приветствовал меня

приветливым и веселым словом. Позднее удостаивался я и приязни его.

Большое счастье для сына быть обязанным отцу своему доброжелателями, так

сказать, по наследству, которые сохраняют прежние связи с умершими, в лице

их детей.



В воспоминаниях детства моего встречаюсь и с графиней Разумовской, в

то время еще княгиней Голицыной. С чуткой и бессознательной догадливостью

бедовых детей (enfants terribles), скоро подметил я, что за муфтой графа не

замешкает явиться и княгиня, или за княгиней немедленно покажется и муфта.

Я всегда так и караулил эти неминуемые, одно за другим последовательные

явления. Она в молодости своей пела очень мило; впрочем, и до конца была

любительницей и ценительницей хорошей музыки. Однажды задрала она

заживо стихотворческое и русское самолюбие Нелебинского. Пропев романс

Ханыкова: Quand sur les ailes des plaisirs и пр., графиня сказала Нелединскому:

"Вот никак не передать этих слов на русский язык". На другой день привез он

ей свой прелестный перевод.



Помню, как она меня, ребенка, учила петь следующий куплет:



Enfant cheri des dames, Je fus en tout pays, Fort bien avec les femmes. Mal avec les maris.



Есть имена, которые, раз попавшись под перо, невольно вовлекают его в

дальнейшие подробности. Имя графини Разумовской принадлежит этому

разряду. Она, в некоторых отношениях, едва ли имела много себе подобных.

Во-первых, знавшие ее с молодых лет говорили, что она хорошела с годами, то

есть, разумеется, до известного возраста. В летах полной зрелости, и даже в

летах глубокой старости, она могла дать о себе по
Страница 83 из 105 Следующая страница