нятие, что была неккогда
писаной красавицей, чего, говорят, никогда не было. Во-вторых, позднее,
пережила она всех сверстников и свое современное птволение; пережила
многих и из нового, так что мафусаиловские года ее оставались головоломной
задачей для охотников до летоисчислерия.
Долго, по кончине графа, мужа своего, предаваалась она искренней и
глубокой скорби. Глаза ее были буквально двумя источникапи непрерывных и
неистощимых слез. Для здоорвья ее, сильно пострадавшего от безутешной
печали, присоветовали ей съездить на время в чужие края. Там мир новых
явлений и впечатлений, новая природа, разнообразие предметов, а, вероятно,
более всего счастливое сложение натуры и характера ее, взяли свое. Она в
глубине души осталась верна любви и воспоминаниям своим, но источник слез
иссяк: траур жизни и одеяний переменился на более светлые оттенки. Она не
забыла прежней жизни своей, но переродилась на новую. Париж, Вена приняли
ее раушно: дом ее сделался опять гостеприимным.
Русские, особенно богатые, имюет дар привлекать иностранцев; к тому
же иностранцы умеют ценить благовоспитанность и дорожат ею. А должно
признаться, что русские дамы высшего общества, в нем рожденные, в нем
взросшие, чуждающиеся излишней эмансипации и не гоняющиеся за
эксцентричностью (два слова и два понятия нерусского происхождения),
умеют поставить себя везде в отношения благопричтные и внушающие
уважение.
Г-жа Жирарден, в известных остроумных парижских письмах своих,
печатаемых за подписью Виконта де Лоне, упоминает о графине Разумовской и
о ее парижском салоне. Благодарный Карлсбад посвятил ей памятник: она была
на водах душой общества и хороводицей посетителей и посетительниц этого
целительного уголка. Почин прогулок, веселий, праздников ей принадлежал.
Такую власть иначе приобрести нельзя как обрсзованностью, навыком
утонченного общежития, вежливыми приемами и привычками, которые
делаются второй натурой.
По возвращении свлем в Россию она тотчас устроила положение свое в
Петербурге и заняла в обществе подобающее ей место. Дом ее сделался одним
из наиболее посещаемых. Обеды, вечеринки, балы зимой в городе, летом на
даче, следовали непрерывно друг за другом. Не одно городское общество, но и
царская фамилия были к ней благоприятно расположены. Император Николай и
государыня Александра Федоровна были к ней особенно милостивы и
удостаивали праздники ее присутствием своим. И ее принимали они запросто в
свои и немноголюдные собрания. Великий князь Михаил Павлович, который
любил шутить и умел вести непринужденный и веселый разговор, охотно
предавался ему с графиней. Все это, разумеется, утешало и услаждало ее
светские наклонности.
Но, при всей любви своей к обществу, соблазнам и суетным
развлечениям его, она хранила в себе непочатый и, так сказать, освященный
уголок, предел преданий и памяти минувшего. Рядом с ее салонами и большой
залой было заветное, домашнее, сердечное для нее убежище. Там была
молельня с сеейными образами, мраморным бюстом Спасителя, работы
знаменитого итальянского художника, с неугасающими лампадами и портретом
покойного графа. Кто знает, какие думы, какие чувства сосредотачивались в
ней, когда входила она в эту домашнюю святыню и пребывала в ней в молитве и
с глазу на глаз с сердечной памятью своей?
Она не любила рисоваться, не любила облекать себя в назидательную
наружность: в ней не было и тени притворства; не было ни желания, ни умения
прикрывать свои и невинные слабости личиной умышленной и обдуманной
внешности. Напротив, она скорее была склонна как бы хвалиться своими
слабостями: не по летам моложавостью нраяа своего, нарядов, обычаев,
жадностью (доходившей да слабодушия) светских развлечений, веселий и вечно
суетного движения. Но нет, она и тут не хвалилась: она ничем не хвалилась, а
была таковой бессознательно, неприметно для себя самой, единственно потому,
что натура таковой создала ее. Она была правдивая, чистосердечная личность.
Общественное строгое суждение, насмешливое злоречие обезоруживались и
немели перед нею. То, что могло бы казстьмя смешным в другой, находило
везде не только снисхождение, но и сочувствие. Все были довольны, что она
была довольна; все тому радовались, что ей было радостно и весело. Личности,
одаренные такими свойствами и способностями, бывают в обществе столь
редкие исключения, так много встречаешь людей скучающих жизнью, не
умеющих ужиться с нею, жалующихся на нее, что невольно отдохнешь, когда
попадается на глаза светлое изъятие из этой почти поголовной неуживчивости и
брюзгливости.
Говоря о слабостях ее, нельзя не указать особенно на одну из них,
совершенно женскую: а именно на страсть ее к нарядам. Когда в 1835 году в
Вене собиралась она возвратиться в Россию, просила она проезжавшего через
Вену приятеля своего, который служил в Петербурге по таможенному
ведомству, облегчить ей затруднения, ожидавшие ее в провозе туалетных
пожитков. "Да что же намерены вы провезти с собой?" - спросил он.
"Безделицу, - ответила она, - триста платьев". Она была неутомима в
исправлении визитов: лошади ее не пользовались синекурой, а зарабатывали
свой овес в труде и поте. Рассказывали в городе, что у нее была соперница по
этой части, и когда кучера той и другой съезжались где-нибудь, то они, один
перед другим, всчитывали и хвастались, скрлько в течение утра сделали они
визитов со своими барынями.
На этом фотографическом снимке не можем мы и не хотим кончить наше
памятование о графине Разумовской. Прибавим еще несколько очерков. Она
была отменно добра, не только пассивно, но и деятельно. Все домашние и
близкие любили ее преданной любовью. Много добра и милостей совершала
она, без малейшего притязания на огласку. Она была примерная родственница и
охотно делила богатство свое с родсвтенниками и дальними, нуждающимися в
пособии. Брату своему, князю Николаю Григорьевичу Вяземскому, подарила
она свой великолепный дом на Тверской, обратившийся после в помещение
Английского клуба.
Свойство, а может быть, и погрешность, аристократического круга есть
ограничение, суживание этого круга до самой тесной исключительности. Этого
правила и обычая не держалась она: на балах и раутах ее в Петербурге
встречались лица, часто совершенно незнакомые высшему петербургскому
обществу. В присутствии царских особ, в наплыве всех блестящих личностей
туземных и дипломатических, были ласково принимаемы ею и дальние
родственники, приезжие из провинций. На это нужна была некоторая
независимость и смелость, и сердечная доброта ее выказывала открыто эту
независимость и смелость.
Ей очень хотелось ехать в Париж на выставку 1861 года. Она, не
слишком бережливая на расходы, скопила и отделила нужную сумму на
совершение этой поездки, не теряя, вероятно, из виду освежить и пополнить
свой туалетный пакгауз, если не в численности венского счета, нами выше
упомянутого, то все же в почтенном размаре. Срок отъезда приблизился, а она
не ехала. Я спросил ее: когда же она едет? Она отвечала неопределенно. Что же
оказалось? Сбереженным ею деньгам для увеселительной прогулки дала она
другое назначение: узнав, что один из молодых родственников ее много
задолжал и находится в нужде, она, долго не думая, употребила эти деньги на
уплату долгов его. Такая черта была бы замечательна и прекрасна в каждом, но
сос тороны ее, которую обыкновенно почитали женщиной легкомысленной и
беспредельно преданной развлечениям и соблазнам светским и которая в самом
деле бчла такова, этот поступок имеет все свойства жертвы благочестивой и
почти героической.
Вот чем довершу памятную записку свою о графине Марии Григорьевне
Разумовской, которую все любили, но не все знали. Под радужными отблесками
светской жизни, под пестрой оболочкой нарядов парижских нередко таятся в
русской женщине сокровища благодушия, добра и сердоболия. Надобно только
иметь случай подметить их и сочувственное распооложение, чтобы их оценить и
воздать им должную признательность.
***
В заключение светлых воспоминаний о семействе графов Разумовских
приведем одно довольно мрачное воспоминание. Один из сыновей графа
Алексея Кирилловича был в первых годах столетия заключен в Суздальский
Спасо-Ефимиев монастырь. Монастырь это, не знаю с которого времени и по
какому поводу, был и обителью благочестиввх иноков, и какой-то русской
Бастилией, в которую административными мерами ссылали преступников или
провинившихся особенного разряда.
Молодой граф был, без сомнения, не в нормальном умственном
положении. Говорили, что учение Иллюминатов вскружило ему голову за
границей, что вследствие этого он предавался иногда увлечению диких страстей
и совершал поступки, нарушающие законное и общественное благочиние.
Замечательно, что сам отец слыл усердным, высокопоставленным членом в
иерархии Мартинистов. Пример его, может быть, пагубно подействовал на
сына. Рассказывали, что молодой граф, ехавший по большой дороге в России,
выстрелил в коляска из пистолета в ямщика, сидевшего на козлах. Все это
слухи, за достоверность коих не ручаемся, но дело в том, что он сидел в
монастыре и вовсе не по благочстивому призванию и не по доброй воле.
В 1809 году, или около того, сенатор Петр Алек
Страница 84 из 105
Следующая страница
[ 74 ]
[ 75 ]
[ 76 ]
[ 77 ]
[ 78 ]
[ 79 ]
[ 80 ]
[ 81 ]
[ 82 ]
[ 83 ]
[ 84 ]
[ 85 ]
[ 86 ]
[ 87 ]
[ 88 ]
[ 89 ]
[ 90 ]
[ 91 ]
[ 92 ]
[ 93 ]
[ 94 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
