Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 85

сеевич Обрезков

ревизовал Владимирскую губернию. Был он и в Суздале с чиновниками своими,

был и в помянутом монастыре (в числе этих чиновников был и Алексей

Перовский, будущий автор Монастырский). Это было в воскресный день.

Архимандрит, после обедни, пригласил нас всех на завтрак или нв закуску. В

келье его нашли мы еще довольно молодого человека, прекрасной, но несколько

суровой наружности: лицо смуглое, глаза очень выразительные, но выражение

их имело что-то странное и тревожное, волосы черные и густые. Одет он был в

какой-то халат, обшитый, кажется, мерлушкой; на руке пальцы обвиты были

толстой проволокой, вместо колец. Это был граф Разумовский, отрасль знатной

фамилии, рожденный быть наследником значительного имения, по рождению

своему и по обстоятельствам призванный и сам занять в обществе

блистательное и почетное место. Когда приступили мы к завтраку, граф с

приметным удовольствием и с жадностью бросился на рюмку водки, которую

поднесли ему. Архимандрит говорил, что затворник всегда ждал с нетерпением

этой минуты, которая повторялась только по воскресеньям и праздничным

дням.



Не помню, по какому поводу, зашла речь об аде и о наказаниях, которым

грешрики в нем подвержены. Граф вмешался в разговор и сказал, что наказание

их будет в том состоять, что каждый грешник будет видеть, беспрерывно и на

веки веков, все благоприятные случаи, в которые мог бы он согрешить

невидимо и безнаказанно, и которые пропустил он по оплошносьи своей. Мысль

довольно замысловатая. Не помню, есть ли что подобное ей в Божественной

Комедии Данте, но эта кара могла бы занять не последнее место в адовой

уголовной статистике великого поэта.



Вот еще просится под перо одно воспоминание из того же времени, из

той же поездки и также по монастырской части. При выезде из Казани сенатора

Обрезкова и жены его, Елизавету Семеновны (которая была прославлена и

обессмерчена прекрасными стихами Нелединского), большая часть избранного

казанского общества провожала нас до города Свияжска. Там ожидал нас

напутственный завтрак. В числе встречавших нас был и архимандрит. И вот

какая встреча тут случилась. Архимандрит вглядывался в молодого человека из

провожающих: тот пристально вглядывался в архимандрита. Наконец

архимандрит узнает в молодом человеке Чемесова (сына богатогт казанского

домовладельца и помещтка), которого он, во время служения своеоо

квартальным в царствованиее императора Павла, по повелению его, вывез из

Петербурга. Эта драматическая, водевильная встреча очень нас всех позабавила.



***



Казанское общество в то время,-в 1809 году, было очень приятно, и даже

блистательно. Гуубернатором был Мансуров, женатый на красавице княжне

Баратаевой; дом его был гостеприимный. Семейство Юшковых, Чемесовых,

Дебособр (?) и многие другие вносили каждое свою посильную лепту в казну

общежития и приятных развлечений. Были даже тут и поэты, которые воспевали

прекраснвю сенаторшу. Тестр был очень порядочный; один из актеров, по

имени Грузинцев, с большим искусством и воодушевлением передавал роль

разбойника в драме Шиллера.



Вообще эта официальная и ревизионная поездка от Москвы до Перми

представляла ряд любопытных впечатлеоий. Не лишена была она и некоторых

поэтических оттенков, по крайней мере для канцелярской молодежи.

Незнакомая нам приволжская и прикамская природа с разнообразными

картинами своими была для нас новым зрелищем. Провинциальная жизнь и

обстановка, хотя иногда и странная, выкупала свои областные и местные

особенности добродушным гостепримством и желанием угодить и угостить,

как можно лучше, своих столичных посетителей. К тому же вехде встречались

несколько людей и не лишенных образованности. Они вынесли из прежней

жизни в столицах привычки общежития и вежливости. Эти привычки,

перенесенные на провинциальную почву и несколько приспособленные к этой

почве, имели для нас особенный вкус новинки. О женщинах и говорить нечего.

Женская натура носит в себе самой родник богатых задатков и успешного

развития. Ей не нужно ни университетов, ни гимназий, чтобы образовать себя.

Женская натура угадывает то, что мужчина постигает ценой напряженного

труда. Она сама себе своя школа, своя наука. Кому не случалось встречать и в

отдаленных областях России женщин, к которым можно применить стихи

Жуковского:



Как часто редкий перл, воолнами сокровенный, В бездонной проеасти сияет красотой; Как часто лилия цветет уединенно, В губернском воздухе теряя запах свой.



Перенесите этот перл в роскошное ожерелье, перенесите эту лилию в

сад, и они будут предметами общего удивления и общей привлекательности. По

крайней мере таковы были наши тогдашние путевые впечатления. Каждый из

нас оставлял по себе на память частичку сердца своего в том и другом городе.



Особенно памятно довольно доллгое пребывание в Перми. Пермским

генерал-губернатором был Модерах, человек очень умный, очень деятельный,

может быть, несколько самоуправный в своих административных действиях, но

принесший краю много пользы. Он завел в Пермской губернии первые в России

шоссе. В 1809 году мы беспрепятственно и покойно катились по этому

дорожному полотну. В Перми, родине поэта Мерзлякова, в числе чиновников,

нашли мы дядю его того же имени и, помнится, печатный экземпляр первой

оды, которую ое написал, бывши еще школьным учеником. Семейство Модерха

заключалось в нескольких дочерях. Казалось, видишь семью из романа Августа

Лафонтена, перенесенную на берега Камы и под свинцовое небо, в преддверье

Уральских гор. Между тем эти переселенки совершенно обрусели, следили за

русской литературой и жили общей русской жизнью, на которую повеяло

благоуханием Рейнской природы.



Одна из дочерей, жена генерала Певцова, бывшего гатчинца, была

необыкновенной красоты и очень образованная и любезная женщина. Один из

канцелярских чиновников, находившихся в свите сенатора, сказал ей в санях, во

время поездки в какой-то медноплавильный завод:



Природа здесь печальна и сурова, Но душу ей придать умела ты. Ты здесь живешь, прекрасная Певцова, И Пермь тобой есть царство красоты.



Если мы раз уже вступили в канцелярские и сердечные нескромности и

сплетни, то пойдем еще далее. Эти нескромности прикрыты многими

давностями; эти нескромности чуть не допотопные и не замогильные: не грешно

их разглашать. Этот же чиновник, лет семнадцати с небольшим, на бале, танцуя

с Певцовой, откырлся ей в любви и предложил жениться на ней, если разведется

она со своим гатчинским мужем. Commene pouvez-vous croire, - отвечала она,

- que j'aille me compromettre pour un enfant? (как можете вы думать, что я

скомпрометирую себя для ребенка). Тут чиновник доказал, что он в самом деле

ребенок: он публично расплакался на генерал-губернаторском бале. Впрочем,

после дело приняло более спокойный оборот: на безвременную и

несовершеннолетнюю любовь его отвечали добродушной и нежной дружбой.

Взаимные отношения установились мирные и правильные.



А вот еще малепький эпизод из этой же домашней, канцелярской и

негласной драмы. Сенатор отправился в Екатеринбург со своей свитой.

Влюбленный чиновник не мог выносить разлуку с кумиром своим. На дороге, в

городе Кунгуре, в котором назначен был первый ночлег, он наклепал на себя

боль в глазах и выпросил позволение возвратиться в Пермь. По приезде в город,

он на другой день был поражен сильным воспалением глаз. Во все время

отсутвтвия сенатора, то есть околоо трех недель, просидел он один в темной

комнате. Подите, не верьте после того, что каждая ложь, каждый грех не несут,

рано или поздно, им подобающей кары на земле. Как бы то ни было, молодой

влюбленный чиновник сглазил себя поклепом на глаза свои.



***



В первых годах текущего столетия французская труппа при

петербургском театре отличалась многими первостепенными дарованиями. Что

ни говори, а хороший иностранный театр в столице есть роскошь не только

позволительная, но и полезная и просветительная. Подобная роскошь не может

подавлять развитие туземного театра - напротив. А если и подавляет, то разве

в том случае, когда туземного настоящего, самобытного театра нет. Есть

театральная дирекция, есть и актеры, есть и драматические писатели, пожалуй,

есть и публика, но все же нет театра, а есть что-то вроде полубарских затей.



В числе отличных французских актеров особенно выделялся комик

необыкновенного дарования, Фрожер. Он был любим двором и общесрвом:

забавлял их и смешил. Кроме сценических успехов, ценили в нем и дарование

исскусного и оригинального рассказчика. Был он к тому же и отличный

мистификатор. Между прочими рассказами был один очень забавный.



Какой-то несчастный, за проделки свои, был осужден на повешение, но

он с виселицы сорвался живой, из благодарности сделался палачом, и

впоследствии пришлось ему повесить палача своего, который - на грех

мастера нет - сам провинился и осужден был правосудием. Рассказ заключался

следующим нравоучением:



Heureux celui qui peut render Un bienfait a lui rendu; Nais plus heureux qui peut pendre Le beurreau qui l'a pendu.



Это нравоучение можно, кажется, так передать по-русски:



Тот может быть несказанно-утешен, Кто за услугу сам воздать услугой мог; Но счастливей еще, кого сподобит Бог Повесить палача, которым был пове
Страница 85 из 105 Следующая страница