Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 86

шен.



Зкметим мимоходом, что по свойству нашего языка, трудно, если не

вовсе нельзя, перевести короткие французские стихи такими же короткими

русскими стихами. Наш Великоросский язык богат и великороссийскими, или

длинно-российскими словами, которых не скоро упрячешь в стих. Да и обороты

французских выражений легче и поворотливее, чем наши.



***



Мы сказлаи, что Фрожер был искусный ммстификатор. Этому слову нет

соответственного у нас. Мистификация не просто одурачение, как значится в

наших словарях. Это, в своем роде, разыгрыванир маленькой домашней

драматической шутки. В старину, особенно во Франции - а следовательно, и к

нам перешло - были, так сказать, присяжные мистификаторы, которые

упражнялись и забавлялись над простодушием и легковерием простаков и

добряков. Так например, Фрожер, мастер гримироваться и переряжаться, не

тлоько перед лампами и освещением сцены, но и днем и запросто в комнате,

бывал представляем в разные салоны под видом то врачебной европейской

знаменитости, приехавшей в Петербург, то под известным именем

какого-нибудь англичанина или немца, и так далее. До конца вечера разыгрывал

он невозмутимо принятую на себя роль. В обществе находились доверчивые

простачки. Легко вообразить, какие выходили тут забавные недоразумения и qui

pro quo (прошу покорнейше и это слово перевести по-русски).



В Париже был литератор Поансине (Poinsinet). По необыкновенной

доверчивости своей был он мишенью всех возможных мистификаций. Однажды

уверили его, что король хочет приблизить его ко двору и назначить придворным

экраном (ширмы, щит перед камином). Поансине поддался на эту ловушку,

несколько дней сряду стоял близехонько перед пылающим камином и без

милоосердия жарил себе икры, чтобы приучить себя к новой должности своей.



Милый и незабвенный наш Василий Львович Пушкин был в своем роде

наш Поансине. Алексей Михайлович Пушкин, Дмитриев, Дашков, Блудов и

другие приятели его не щадили доверчивости доброго поэта. Однажды,

несмотря на долготерпение свое, он решился, если смеем сказать, огрызнуться

прекрасным, полным горечи стихом:



Их дружество почти на ненависть похоже.



Алексей Перовский (Погорельский) был позднее удачный мистификатор.

Он однажды уверил сослуживца своего (который после сделался известен

несколькими историческими сочинениями), что он веилкий мастер какой-то

масонской ложи и властью своей сопричисляет его к членам ее. Тут выдумывал

он разные смешные испытания, через которые новообращенгый покорно и

охотно проходил. Наконец заставил он его расписаться в том, что бобра не убил.



Перовский написал амфигури (anphigouri), шуточную, веселую чепуху.

Вот некоторые стихи из нее:



Авдул-визирь На лбу пузырь И холит и лелеет; А Паний сын, Взяв апельсин,



уже не помню, что из него делает. Но такими стихами написано было около

дюжины куплетов. Он приносит их к Антонскому, тогдашнему ректору

университета и председателю общества любителей словесности, знакомит его с

произведением своим и говорит, что желает прочесть стихи свои в первом

публичном заседании общества. Не должно забывать, что в то время граф

Алексей Кириллович Разумовский был попечителем Московского университета,

или ужр министром народного просвещения. Можно вообразить себе смущение

робкого Антонского. Он, краснея и запинаясь, говорит: "Стишки-то ваши

очень-тр милы и замысловаты-то; но, кажется, не у места читать их в ученом

собрании-то". Перовский настаивает, что хочет прочесть их, уверяя, что в них

ничего противоцензурного нет. Объяснения и пререкания продолжались с

полчаса. Бедный Антонский бледнел, краснел, изнемогал чуть не до обморока.



А вот еще проказа Перовского. Приятель его был женихом. Отчим

невесты был человек так себе. Перовский уверил его, что и он страстно влюблен

в невесту приятеля своего, что он за себя не отвечает и готов на всякую

отчаянную проделку. Отчим, растроганный и перепуганный таким признанием,

увещевает его образумиться, одолеть себя. Перовский пуще предается своим

сетованиям и страстным разглагольствованиям. Отчим не отходит от него,

сторожит, не спусуает его с глаз, чтобы вовремя предупредить какую-нибудь

беду. Это рподолжается с неделю и более. Раз все семейство гуляет в саду.

Отчим идет рука под руку с Перовским, который продолжает нашептывать, но

вдруг вырывается из рук егр и бросается в пруд, мимо которого они шли.

Перовский знал, что этот пруд был не глубок, и не боялся утонуть, но пруд был

грязный и покрытый зеленой тиной. Надобно было видеть, как вылез он из него

зеленою русалкой и как Ментор ухаживал за своим злополучным Телемаком:

одел его своим халатом, поил тепшой ромашкой и так далее, и так далее.



Другой проказник-мистификатор читает в "Петербургских Ведомлстях",

что такой-то барин объявил о желании иметь на общих издержках попутчика в

Казань. На другой день, в четыре часа поутру, наш мистификатор отправляется

по означенному адресу и велит разбудить барина. Тот выходит к нему и

спрашивает, что ему угодно. "А я пришел, - отвечает он, - чтобы извиниться

и доложить вам, что я на вызов ваш собирался предложить вам товарищество

свое, но теперь, по непредвидимым обстоятельствам, раздумал ехать с вами и

остаюсь в Петербурге. Прощайте: желаю вам счастливого пути!"



Кажется, этот мистификатор чуть не был ли сродни Перовскому.



***



Когда образовалось Арзамасское общество, пригласили и В.Л. Пушкина

принять в нем участие. Притоа его уверили, что это общество род

литературного масонства и что при вступлении в ложу нужно подвергнуться

некоторым испытаниям, довольно тяжелым. Пушкин, который уже давно был

настоящим масоном, легко и охотно согласился на все предстоящие искушения.



Т ут воображение Жуковского разыгралось. Он был не только гробовых

дел мастер, как мы прозвали его по балладам, но и шуточных и шутовских дел

мастер. Странное физиологическое и психическое совпадение! При натуре

идеальной, мечтательной, несколько мистической, в нем были и сокровища

веселости, смешливости: в нем были зародыши и залоги карикатуры и пародии,

отличающиеся нередко острой замысловатостью. Прием Пушкина вдохновил

его. Он придумал и устроил разные мытарства, через которые новобранец

должен был пройти. Тут пошли в дело и в символ, и "Липецкие Воды"

Шаховского, и "Расхищенные Шубы" его, и еще Бог весть что. Барыня-Арзамас

требует весь туалет: вот вся Славянофильская Беседа заочно всполошилась,

вспрыгнула с усыпительных кресел и прибежала, или притащилась на крестины

новорожденного Арзамасца.



Приводим здесь речи, которые были произнесены при этом

торжественном обряде. Они познакомят непомвященных и несведущих с

Арзамасскими порядками. Много было тут шалости и, пожалуй, частью и

вздорного, но не мало было и ума, и веселости. В старой Италии было

множество подобных академий, шуточных, по названию и некоторым обрядам

своим, но не менее того обрратившихся на пользу языка и литературы. Может

быть, и Арзамас, хотя не долго просуществовавший, принес свою долю

литературной пользы. Во-первых, это было новое скрепление литературных и

дружеских связей, уже существовавших прежде между приятелями. Далее, это

была школа взаимного литературного олучения, литераторского товарищества.

А главное, заседания Арзамаса были сборным местом, куда люди разных

возрастов, иногда даже и разных воззрений и мнений по другим посторонним

вопросмм, сходились потолковать о литературе, сообщить друг другу свои

труды и опыты и остроумно повеселиться и подурачиться.



РЕЧИ, ЧИТАННЫЕ ПРИ ПРИЕМЕ В АРЗАМАССКОЕ ОБЩЕСТВО

ВАСИЛИЯ ЛЬВОВИЧА ПУШКИНА



Какое зрелище перед очами моими? Кто сей, обремененный столькими

шубами страдалец? Сердце мое говоррт, что это почтенный В.Л. Пушкин, тот

Василий Львович, который снизошел со своеей Музой, чистой девой Парнаса, в

обитель нечистых барышень покушения, и вывел ее из сего вертепа не

осрамленной, хотя и близок был сундук {Поэма Пушкина "Опасный Сосед".};

тот Василий Львович, который видел в Париже не одни переулки {Шишков

где-то намекал, что Пушкин таскался только по парижским улицам и

переулкам.}, но г. Фонтаня и г. Делиля; тот В.Л., который могуществом гения

обратил дородного Крылова в легкокрылую малиновку. Все это говорит мне

мое сердце. Но что же говорят мне мои очи? Увы! Я вижу перед собой одну

только груду шуб. Под сей грудою существо друга моего, орошенное хладным

потом. И другу моему не жарко. И не будет жарко, хотя бы груда сия

возвысилась до Олимпа и давила его как Этна Энцелада. Так точно! Сей В.Л.

есть Энцелад: он славно вооружился против Зевеса-Шутовского и пустил в него

увесистый стих, радзавивший ему чрево. Но что же? Сей издыхающий наслал на

него, смиренно пешествующего к Арзамасу, мятель Расхищенных Шуб. И не

спасла его девственная Муза, матерь Буянова. И лежит он под страшным

сугробом шуб прохладительных {Намек на острословие графа Д.Н. Блудова: Ты

в "Шубах" Шутовский холодный; в "Водах" ты Шутовский - сухой.}. Очи его

постигла куричья слепота Беседы; тело его покрыто проказой сотрудничества, и

в членах его пакость Академических Известий, издаваемых г. Шишковым. О

друг наш! Скажу тебе просто твоим же непорочным сиихом: терпение,

любезный. Сие испытание конечно есть мзда справедливая за не
Страница 86 из 105 Следующая страница