Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 87

кие тайные

грехи твои. Когда бы ты имел совершенную чистоту Арзамасского гуся, тогда

бы прямо и беспрепятственно вступил в святиилще Арзамаса; но ты еще

скверен; еще короста Беседы, покрывающая тебя, не совсем облупилась. Под

сими шубами испытания она отделится от твоего состава. Потерпи, потерпи,

Василий Львович. Приксаюсь рукой дружбы к мученической главе твоей. Да

погибнет ветхий В.Л.! Да воскреснет друг наш возродженный Вот! Рассыпьтесь

шубы! Восстано, друг наш! Гряди к Арзамасу! Путь твой труден. Ожидает тебя

испытание. Чудище обло, озорно, трезевно и лаяй ожидает тебя за сими

дверями. Но ты низложи сего Пифона, облобызай сову правды, прикоснись к

лире мщения, умойся водой потока и будешь достоин вкусить за трапезой от

Арзамасского гуся, и он войдет в святилище желудка твоего бзе перхоты и

изыдет из оного без натуги.



Не страшись, любезный странник, и смелыми шагами путь свой

продолжай. Твоему ли чистому сердцу опасаться испытаний? Теье ли трепетать

при виде пораженного неприятеля? Мужайся! Уже ты освобожден от

прохладительного удушья чудотворных шуб,_и переход твой из одного круга

подлунных храмин очищения в другой уже ознаменован великим событием. Ты

пришел, увидел и победил, и совесть твоя, несмотря на изможденный лик

растерзанного врага Арзамаса, спокойна. Так, любезный странствователь и

будущий согражданин! Я нахожу на лице твоем все признаки тишины, всегда

украшающей велиичавую осанку живого Арзамасского знака! Какое схобство в

судьбах любимых сынов Аполлона! Ты напоминаешь нам о путешествии предка

твоего Данта. Ведомый божественным Вергилием в подземных подвалах

царства Плутона и Прозерпины, он презирал возрождавшиеся препятствия на

пути его, грозным взором убивал порок и глупость, с умилением смотрел на

несчастных жертв страстей необузданных и, наконец, по трудном испытании,

достиг земли обетованной, где ждали его венец и Беата. Гряди подобно Данту,

повинуйся спутнику твоему; рази без милосердия тени Мешковых и Шутовских

и помни, что "прямой талант везде защитников найдет". Уже звезда восточная

на высоте играет; стремись к лучезарному светилу; там при его сиянии ты

вместо Беаты услышишь пение Соловья и Малиновки {Басня, сочинение ВЛ.

Пушкина, которую он особенно любил читать.}, и чувства твои наполнятся

приятнейшими воспоминаниями.



Принимая с сердечным умилением тебя, любезный товарищ, в недра

отечественного Арзамаса, можем ли мы от тебя сокрыьь таинственное значение

обрядов и символов наших? Можем ли оставить на глазах твоих мрачную завесу

невежества беседного? Нам ли следовать примеру Бесед, сих рыкающих Сцилл

и Харибд, между коими ты доныне плавал, и, подобно клевретам, тщательно

прятать от слушктелей и сочленов, даже от самих себя, здравый, обыкновенный

смысл и самые обыкновенные познания? Что нам до Бесед? Арзамас далек от

них, как Восток от Запада, как водяной Шутовский далек от Мольера, а дед

седой от Лагарпа. Нет! Сердца и таинства наши равно открыты новому нашему

собрату, защитнику вкуса, врагу Славянского варварства.



Вступая в сие святилище, ты на каждом шагу видишь цель и

бытописания нашего общества. Ты переносишься в трудные времена,

предшествовавшие обновлению благословенного Арзамаса, когда мы скитались

в стране чуждой, дикой, между гиенами и онаграми, между Халдеями Бесрды и

Академии. На каждом шагу видишь следы претерпенных нами бурь и

преодоленных опасностей, прежде нежели мы соорудили ковчег Арзамаса, дабы

спастись в нем от потопа Липецкого. С непроницаемой повязкой на глазах

блуждал ты по опустевшим чертогам; так и бедные читатели блуждают в

мрачном лабиринте Славенских периодов, от страницы до страницы вялые свои

члены простирающих. Ты ниспускался в глубины пропасти: так и досточудные

внуки седой Славены добровольно ниспускаются в бездны безвкусия и

бессмыслицы. Ты мучился под символическими шубами, и обильный пот

разливался по телу твоему, как бы при виде огромной мелко исписанной

тетради в руках чтеца беседного. Может быть, роптал ты на излишнюю теплоту

сего покрова; но где же было взять шуб холодных? Они остались все в поэме

Шутовского! Потом у священных врат представился взорам твоим бледный,

иссохший лиц Славенофила: глубокие морщины, собранные тщательно с лиц

всех усопших прабабушек, украшали чело его; глаза не зря смотрели на нового

витязя Арзамаса, а из недвижных уст, казалось, исходил грозящий голос: "Чадо!

Возвратися вспять в Беседу вторую, из нея же исшел еси!" Но тебе ли

устрашиться суетного гласа? Ты извлек свой лук, который подобно луку

Ионафана от крове язвеных и от тука сильных не возвратися тощ вспять,

наложил вместо стрелы губительный стих: Нам нужны не слова, нам нужно

просвещенье..., и призрак упал, извергая из уст безвредный свой пламень. Не так

ли пуал перед тобой и сам Славенофил, тщетно твердя о парижских переулках!

Наконец, совершены все испытания. Уста твои прикоснулись к таинственным

символам: к Лире, конечно, не Хлыстова и не Барабанова, и к Сове, сей верной

подруге Арзамасского Гуся, в которой истинные Арзамасцы чтят изображение

сокровенной мудрости. Не Беседе принадлежит сия посланница Афин, хотя

седой Славенофил и желал себе присвоить ее в следующей песне, достойной

беседных Анакреонов:



Сидит сов на печи, Крылышками трепелючи; Оченьками лоп, лоп, Ноженьками топ, топ.



Нет, не благородпая Сова, но безобразный нетопырь служит ему

изображением, ему и всем его клевретам.



Настала минута откровений. Приблизься, почтенный Вот, новый

любезный собрат наш! Прими же из рук моих истинный символ Арзамаса, сего

благолепного Гуся, и с ним стремись к совершенному очищению. В потоке

Липецком омой остатки беседные скверны, сей грубой коры, которую никогда

не могут проникнуть лучи здравого рассудка; и потом, с Гусем в руках и сердце,

займи место, давно тебя ожидающее. Таинственный Гусь сей да будет отныне

всегдашним твоим путеводителем. Не ищи его происхождения в новейших

баснях: в них Гуси едва ли опрятоее свиней собственных! Гусь наш достоин

предков своих. Т спасли Капитолий от внезапного нападения галлов, а сей

бодрственн оохраняет Арзамас от нападений беседных Халдеев и щиплет их

победоносным своим клювом. И ты, любезный собрат, будешь, подобно ему,

нашим стражем, бойцом Арзамаса, смело сразишься с гидрой Беседы и с сим

нелепым чудовищем, столь красноречиво предсказанном в известном стихе

патриарха Славенофилов:



Чудище обло, озорно, огромно, трезевно и лаяй.



Пусть лает сие чудище, пусть присоединятся к нему и все другие

Церберы, по образу и по подобию его сотворенные; но пусть лают они издали,

не смея вредить дарованиям, возбуждающим зависть и злобу их.



Так, добрый Вот, ты рассказывал о древних грехах твоих и, слыша в

памяти вой и кирк полицейских, ты проливал слезы раскаяния... О несчастный,

сии слезы были бесплодные: ты готов на грех новый, ужасный, сказать ли? На

любодейство души! И вот роковая минута. Меркнет в глазах твоих свет

Московской Беседы, и близок сундук Арзамаса. Ты погибал, поэт легковерный!

Для тебя запираются врата Беседы старшей, и навсегда исчезают жетоны

Академии. Но судьба еще жалеет тебя, она вещает: "Ты добрый человек, мне

твой приятен вид". Есть средство спасения! Так, мой друг, есть средство. Оно в

этой лохани. Взгляни - тут Липецкие Воды, в них очистились многие. Творец

сей влаги лишь вздумал опрыскат ьпублику, и все переменилось. Баллады

сделались грехом и посмешищем; достоинство стихов стали определять по

сходству их с прозой, а достоинство комедий по лишним ролям. Что говорю я?

Один ли вкус переменился? Все глупцы сделались умными, и в честных людях

мы узнали извергов. То же будет с тобою. Окунись в эии воды и осмотрись:

увидишь себя на краю пропасти. О пилигрим блуждающий, о пилигим

блудливый! Знаешь ли, где ты? Но расслепленный сухой водой узнаешь,

узнаешь, что Арзамас есть пристань убийц, разбойников, чудовищ. Вот здесь

они вокруг стола сидят



И об убийствах говорят, Готовясь на злодейства новы.



Там на первом месте привидение, исчадие Тартара, с щетинистой брадой,

с хвостом, с когтями, лишь только не с рогами; но вместо рогов торчит некое

перо. Смотри, на нем, как на ружье охотника, навешана дичина, и где ж она

настреляна? И в лесу университетском, и в беседных степях, и в театральном

болоте. Увы! И в московском обществе. С ним рядом старушка,

нарушительница мертвых: она взрывала могилы, сосет кровь из неопытной

Музы, и под ней черный кот "Сын Отечества". За нею сидит с полуобритой

бородой красная девушка; она проводит дни во сне, и ночи без сна перед



волшебным зеркалом, и в зеркале мелькают скоты и Хвостов. И вот твое чуднное

зрелище. Ты видишь и не знаешь что видишь, гора ли это, или туча, или бездна,

или эхо. Чу! Там кто-то стонет и мычит по-славянски. Но одни ли славяне

гибнут в сей бездне? В ней погрязли и Макаров московский, и Анастасевич

польский, и сей Хвостов не славянский и не русский. Над пропастью

треножник, на нем тень Кассандры. Ей хочется трепетать, и предсказывать, и

воздымать свои волосы, но пророчества не сбываются, и в волосах недостаток.

Вдали плывет челнок еще пустой. Увы! Он скоро нагрузится телами. Из него

выпрыгнул Кот и для забавы гложет не русского сына русской отчизны. А там

Журавль с другим
Страница 87 из 105 Следующая страница