Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 88

Хвостовым на носу. А там единственная, ветреная Арфа, без

злодейств и без струн и, наконец, там Громобой-самоубийца: он проколол

сердце, в коем был образ Беседы. Какое скопище безумных злодеев! Бедный

Вот! Ты увидишь и ужаснешься; но берегись, берегись полотенца. Если оно

сотрет воду прозрения, ты ослеп навсегда: злодеи будут твоими друзьями,

безумцы твоими братьями. Избирай: тьма или свет? Вертеп или Беседа?



Непостижимы приговоры Провидения! Я, юный ратник на поле жизни,

младший на полях Арзамаса, приемлю кого? Героя, поседевшего в бурях

житейских, прославившегося давно под знаменами вкуса, ума и Арзамаса! Того,

который первый водрузил хоругвь независимости на башнях Халдейских,

первый прервал безмолвие робости, первый вырвал перо из крыла безвестного

еще тогда Арзамасского Гуся, и пламенными чертами написал манифест о

войне с противниками под именем послания к Светлане, и продолжал после

вызывать врагов на частые битвы, битвы трудные, но навсегда увкнчавшие сына

Арзамасской крепости новой славой, новыми трофеями, новыми залогами

победы. Не смею толковать приговоров судьбы, благоговею перед нею и с

признательностью исполняю обязанность, возложенную на меня. Приди, о мой

отче! О мой сын, ты, победивший все испытания, переплывший бурные пучины

вод на плоту, построенном из деревянных стихов угрюмого певца с

торжественным флагом, развевающим по воздуху бессмертные слова:



Прямой талант везде защитников найдет!



Ты, верной рукой поразивший урода Халдейского прямо в чело! Приди,

ты, безбедно, но не без славы приставший к Арзамасскому брегу! Посвяти

мокрую одежду свою коварному богу Липецких Вод и займи место свое между

нами. Оно давно призывало тебя. Давно трапеза Арзамасская тосковала по

собеседнику знаменитому, давно кладбище Халдейское требовало священных

осттков сего певца угрюмого, сего Филина-великана, прокричавшего на грлбах

цлую ночь, возмутившего сон усопших и погрузившего в сон живущих. Настал

час удовлетворения. Почтеннейшие собратья! Он здесь, сей муж опыта, он

заседает с нами; на открытом челе его читаю зрелые надежды и вечную славу

Арзамаса. Еще рука его дымится черилами; еще взор его, упоенный

благородным тщеславием, указывает нам на труп распростертый, хладный, как

Пожарский, Минин и Гермоген, бездушный, как Петр Великий или, по словам

одного Арзамасца, Петр долгой, безобразный, как оды, читанные в Беседе

{Намеки на поэмы князя Шихматова.}.



Излишне и дерзновенно было бы хотеть мне руководствовать тебя моими

советами. Семена Арзамасских правил давно таились в душе твоей, и уже

некоторые из противников Арзамаса подавились ранними плодами,

взращенными от них усердием твоим, угадавшим, чтр некогда перенесутся они

на почву благословенную, на землю обетованную. Судьба, отворившая тебе

двери святилища после всех и, и так сказать, замыкающая тобою

торжественный ряд Арзамасских Гусей, хотела оправдать знаменитое

предсказание, что некогда первые будут последними, а последние первыми.

Сердце мое и рассудок удостоверяют меняя в справедливости моей догадки. Так!

Ты будешь Староста Арзамаса. Благодарность и осторгжность вручат тебе

патриархальный посох. Арзамасский Гусь приосенит чело твое

покровительствующим крылом и охранит его от коварного крыла времени -

сего алчного ястреба, "скалящего зубы" {Хвостов в одной басне своей придал

зубы голубю.} на все, что носит на себе печать дарования вкуса и красоты. Но

если пророчество мое одна мечта, то по крайней мере современники мои и

потомство скажут о нем вздохнувши: Жаль, что не исполнился сон доброго

человека.



Правила почтеннейшего нашего сословия повелевают мне, любезнейшие

Арзамасцы, совершить себе самому надгробное отпевание, но я не почитаю себя

умершим. Напротив того, я воскрес: ибо нахожусь посреди вас; я воскрес, ибо

навсегда оставляю мертвых умом и чувствами. Не мертв ли духом и умом тот,

который поыитает Омира и Виргилия скотами, который не позволяет переводить

Тасса и в публичном, так называемом ученом, собрании ругает Горация? Не

мертв ли чувствами и тот, который прекрасные баллады почитает творением

уродливым, а сам пишет уродливые оды и не понимает того, что ему предстоят

не рукоплескания, но свистки и Мидасовы уши.



Ныне, говоря об ушах Мидасовых, долгом почитаю обратиться к

пресловутой Петербургской Беседе. О сколько тут длинных ушей находится!

Сколько мы в ней встречаем старых, юных, сухих, чреыатых, бледных и

румяных Мидасов! Беседа Петербургская ни в чем, конечно, Московской не

уступает, но, по моему мнению, во всем ее превосходит.



К сожалению моему, я исполню сердца любезных Арзамасцев

чувствительной горестью. А возвещу вам кончину юноши, в детстве ума и

детстве телесном пребывающего, юноши достойнешего, питомца великого

патриарха Халдеев, утверждающего, что тротуары должны называться

пешниками, а жпреный гусь печениной; юношп, которому кортик {Говорится

про моряка князя Шихматова. - Напомним читателю, что в Арзамасе в каждом

заседании отпевали и хоронили кого-нибудь из членов Беседы.} не

препятствовал держать в руке перо на бесславие литературы, но во славу

досточестной Беседы.



Тщетно я силюсь, чувством гнетомый (позвоьлте мне употребить

собственные слова умершего), тщетно я силюсь изобразить все происходящее в

Беседе. Она лишается наилучших усастых сочленов своих.



Тучей над ними гибель висит. Туча обрушась варваров губит, Губит их глупость, губит бесстыдство, Губит их уши, губит язык. Тысяща поприщ телами полны, Множеству теней тесен стал ад.



Так точно! Они валятся, как мухи от мухоморов, и мы здесь, в

почтеннейшем нашем собрании, отпеваем их, превозносим и удивляемся их

дарованиям. Например, как не дивиться творцу лирического песнопения!

Сотворить поэму, в которой находится неисчислимое множество строф, и нет

поэмы; отказатбся навсегда от Аполлона и Муз, и несмотря на то заниматося

поэзией? Не ему ли одному сие предстояло? Не он ли воспел, как от грозного

взора патриарха Халдейского Гальское слово умирает на устах каждого. Не ему

ли надоежало на такой предмет сочинить оду? Изящный талант превозмогал все

трудности, и вместе с талантом возрастали и уши лирикопеснопевца. Нет более

невинного умом и телом. Он лежит бездыханным.



Обратимся, слушатели, к плачевному сему зрелищу. Следуйте за мной в

мрачную храмину, обитую академическими сочинениями! Горящие свещи,

обернутые в Письма Схимника, освещают воздвигнутый усопшему катафалк.

Рассуждение о старом и новом слоге служит ему возглавием, рассуждение об

одах в деснице его, Бдения Тассовы, похвальные слова и переводы Андромахи,

Ифигении, Гамлета и Китайской Сироты лежат у подножия гроба. Патриарх

Халдеев изрыгает корни слов в ужасной горести своей. Он, уныло преклонив

седо-желтую главу свою, машет над лежащими в гробе Известиями

Академическими и кадит в него прибавлеением к прибавлениям. Он не

чувствует, что тем лишь умножаются печаль, скука и угрюмость друзей,

хладный труп окружающих. Плодовитый творец бесчисленных и

бессмысленных од, палач Депрео и Расина, стоит смиренно над гробом и,

осыпая умершего грязью и табаком, бормочет стихи в похвалу его. Увы! Он еще

сплел их до кончины несчастного, успел напечатать, ибо любит писать стихи и

отдавать в печать, раздает их сотоварищам своим, и сотоварищи и едва

знающий грамоте, беснуясь, топает ногами и стучит крючковатой тростью.

Толсточреватый сочинитель "Липецких Вод" кропит ими в умершего и тщится

согреть его овчинными шубами своими. Но все тщетно: он лежит бездыханен!

Давно ли я дерзновенный воспевал невинного юношу, именуя его Варягороссом

и кумом Славенофила? И се успе! Длинные уши его повисли, уста охладели,

ноги протянулись. Стихотворения песнопевца, в которых столь мало глаголов и

столь много пустоглаголения, останутся навсегда в подвалах Глазунова и

Заикина, останутся на съедение стихожабным крысам, и даже сам патриарх

Халдейский забудет о них!



О vabitas vanitatum omnia vanitas.



Почтеннейшие сограждане Арзамаса! Я не будут исчислять подвигов

ваших. Они всем известны. Я скажу только, что каждый из вас приводит

сочлена Беседы в содрогание, точно так, как каждый из них производит в

собрании нашем смех и забаву. Да вечно сие продолжится! Что с нами будет,

если не будет, если не будет Известий Академических! Что нам останется

делать, если патриарх Халдейский перестанет безумствовать в разборе

происхождения слов и принимать черное за белое? Куда сокроем мы, если

толсточреватый комик догадается, что комедия его не что иное суть, как печать

глупости, злобы и невежества? Какая нам будет польза в том, если неутомимый

рифмоткач узнает наконец, что у козла нет свиной туши, а у голубей зубов,

точно так, как нет здравого рассудка в стихах его; не совершенная ли беда для

нас будет, если Мидасы, оглянувшись друг на друга, приметят, что уши их еще

длиннее похвальных слов, читаемых в пресловутой их Беседе? Да сохранит нас

от того златовласый Феб и Музы. Пусть сычи вечно останутся сычами: мы

вечно будем удивляться многоплодным их произведениям, вечно отпевать их,

вечно забавляться их трагедиями, плакать и зевать от их комедий, любоваться

нежностью ихс атир и колкостью их мадригалов. Вот чего я желаю, и чего вы,

любезнейшие товарищи, должны желать непрестанно д
Страница 88 из 105 Следующая страница