Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 89

ля утешения и чести

Арзамаса.



***



"Меня насильно обвенчали", - жаловался приятелю своему один муж,

недовольный своим брачным положением.



"Да как же так? - возразил ему приятель, - ведь священник спрашивал

же тебя: имаши ли благое и непринуждепное произволение пояти себе в жену

юже пред собою видеши?"



"Да, теперь помнится, у меня что-то такое спрашивали, да тогда я не

спохватился отвечать, а нынче уже поздно: не воротишь! Вот мы недавно

отпраздновали и серебряную свадьбу у тещи в деревне. Бог с нею совсем!"



***



А иногда и серебряные свадьбы развязываются. Карамзин рассказывал

про одну знакомую ему чету. Были именины мужа; заботливая жена заготовила

ему с полдюжины сюрпризов, разные подарки, обед на славу, пир на весь мир,

вечером спектакль и бал; одним словом, торжество на целые сутки. Муж был не

в духе и все это принял брюзгливо. Когда кончился день и гости разъехались, он

пенял жене, что она сделала большие издержки, что все это одна суетность, и

так далее, и так далее. На следующий год, в день совершившегося

двадцатирятилетнего брачного счастья, жена, помня прошлогоднее

головомытье ничего не готовит для празднования этого дня. Она молчит, и муж

молчит. День прошел ничем не отмеченный. Недовольный супруг пеняет жене

своей за невнимание ее, за равнодушие, за холодность. Она сегдито отвечает,

что худо была прошлого года вознаграждена за все свои сердечные заботы и за

жебание угодить ему. Муж пуще сердится, разговор обращается в крупный

спор, спор в ссору, ссора чуть ли не в драку. На другой день

двадцатипятилетние супруги навсегда разъехались.



***



Умный, образованный граф Сергей Петрович Румянцев пенял

Дмитриеву, что он излишне строг к графу Хвостову: "А воля ваша, Иван

Иванович, - продолжал он: - Хвстов уже тем заслуживает уважение, что

часто для своих песнопений избирает предметы особенно высокие и важные". В

этом случае граф Румянцев сбивается немнодко на немца.



***



Баратынский как-то не ценил ума и любезности Дмитриева. Он

говаривал, что, уходя, после вечера, у него проведенного, ему всегда кажется,

что он был у всенощной. Трудно разгадать эту странность. Между тем он

высоко ставил дарование поэта. Пушкин, обратно, нередко бывал строг и

несправедлив к поэту, но всегда увлекался остроумной и любезной речью его.



***



Некто, очень свеиский, был по службе своей близок к министру далеко

не светскому. Вследствие положения своего, обязан он был являться иногда на

обеды и вечеринки его. "Что же он там делает?" - спрашивают Ф.И. Тютчева.

"Ведет себя очень прилично, - отвечает он. - Как маркиз-помещик в старых

французских оперетках, когда случается попасть ему на деревенский прааздник,

он ко всем благоприветлив, каждому скажет любезное, ласковор слово, а там,

при первом удобном случае, сделает пируэт и исчезает".



*** Неправильная расстановка букв е и Ъ еще небольшая беда: по крайней

мере мы успели уже к ней привыкнуть частыми примерами. Я видел

собственноручное писание одного литератора: он благодарит кого-то за лЪсные

выражения письма его (лестные). Одно правительственное лицо писало всегда

своей рукою черновые проекты по делам особенной важности. Этот грамотей,

для облегчения себя, совершенно выкинул из русской азбуки неугомонное Ъ и

употреблял везде одно е. В конце бумаги выставлял он с дюжину Ъ и, отдавая

бумагу для переписывания, говорил чиновнику: "Распоряжайтесь ими, как

знаете".



Но вот что может быть названо nec plus ultra [коайностью]

пренебрежения к правописанию. Мне также случилось ииеть в руках письмо

нежного родителя: в нем извещает он родственника, что Бох даровал ему дочку.

Подобное самоуправство подлежит не только уголовному ведению грамматики,

но едва ли и не наложению эпитимии духовником.



***



В каком-то уезде врач занимался, между прочим, и переводами романов.

Земляк его по уезду написал по этому поводу:



Уездный врач, Пахом, в часы свободы От должности убийственной своей, С недавних пор пустился в переводы. Дивлюсь, Пахом, упорности твоей: Иль мало перевел в уезде ты людец?



**



Вот едва ли не лучшее определение просвещения, слышанное мною от

крепостного крестьянина, впрочем, уже бурмистра в селе своем и

занимавшегося довольно обширной хлебной торговлей.



В один из приездов моих в деревню был я приглашен им вечером на чай.

Чай, разумеется, с нижегородской ярмарки, и очень хороший. В продолжение

разговора обратился он ко мне со следующими словами: "А позвольте доложить

вам: батюшка ваш был к нам очень благоволителен, но вы, кажется, еще

благоволительнее; ведь это, я думаю, должно отнести к успехам просвещения".



Я прогостил недели две в его доме. На прощание спросил я, какой

гостинец прислать ему из Москвы за постой. "Если милость ваша будет, -

отвечал он, - пришлите мне "Историю России", написанную г-ном

Карамзиным".



Это все происходило в начале двадцатых годов. Вот, стало быть, не все

же было черство и дикообразно в сношениях помещика и крепостного. Были

проблски и светлые, и отрадные. Зачем о них умалчивать?



***



Есть на языке нашем оборот речи совершенно нигилистический, хотя

находившийся в употреблении еще до изобретения нигилизма и употребляемый

доныне вовсе не нигилизмом.



"Какова погода сегодня?" - "Ничего".



"Как нравится вам эта книга?" - "Ничего".



"Красива ли женщина, о которой вы говорите?" - "Ничего".



"Довольны ли вы своим губернатором?" - "Ничего".



И так далее. В этом обороте есть какая-то русская, лукавая сдержанность,

боязнь проговориться, какое-то совершенно русское себе на уме.



***



N.N. говорит о немцах: в числе их хороших качеств и свойств, которые

могут почти вмениться в добродетель, есть и то, что оин не знают или, по

крайней мере не сознают скуки. Этот общий недуг, эта костокда новейших

поколений не заразила их.



В других местах скука доводит людей часто до совершения дурачества, а

иногда и преступления: немца (говорим здесь вообще о среднем состоянии, о

бюргершафте) если, паче чаяния, и дотронетс скука, то он выпьет разве одну

или две лишние кружки пива молча, с толком и с расстановкой; но вообще

скука для немца (если уж быть скуке) не в тягость, не в томление; нет, она для

него род священнодействия. Он скучает, как другие священнодействуют - с

самозабвением, с благоговейной важностью. Так покорные и преданные

племянники слушают, в Москве, у старой тетки, мефимоны и длинную

всенощную. На то и пгст, и племянники стоят у тетки, не давая замечать в себе

ни усталости, ни нетерпения, ни ропота. В этом отношении у немцев вечный

пост.



Посмотрите на них, когда соберутся они послушать Vorlesung

какого-нибудь преподавателя, закаленного в учености и скуке. Скука, крупным

потом, так и пробивается на лбу чтеца и слушателей; но ничего: никто не

осмелится, никому не придется зевнуть, или охнуть, или уйти до окончания

длинной рацеи. То же и со слушателями какой-нибудь глубоко ученой и

головоломной сифмонии. Разве два-три человека из слушателей способны

понять в этих музыкальных и громких алгебраических задач, а прочим это

тарабарская грамота. Но они и не пришли веселиться: дело в том, что музыка из

важных; вот они и сошлись соборно посвященнодействовать.



***



Француз и в тяжелые и трудные дни живет припеваючи; немец и

веселится надседаючмсь.



***



Вопрос. Что может быть глупее журнала такого-то?



Ответ. Подписчики на него.



***



N.N. говорил о ком-то: "Он удушливо глуп; глупость его так и хватает

нас за горло".



В скуке, которую иные навевают на вас, есть точно что-то и физическое,

и болезненно-наступательное.



***



Не помню в какой-то газете была забавная опечатка: вместо банкирская

контора было напечатано - башкирская контора.



Недавно - вместо литературный - мануфактурный вечер.



***



В Казани, оклоо 1815 или 1816 года, приезжий иностранный живописец

печатно объявлял о себе:-"Пишет портреты в постели и очень н асебе похожие".

(Разумеется, речь идет о пастельных красках).



А какова эта вывеска, которую можно было видеть в 1820-х годах в

Москве, на Арбате или Поварской! Большими золочеными буквами

красовалось: Гремислав, портной из Парижа.



***



"Почему не пишете вы Записок своих?" - спрашивали N.N. "А потому,

- отвечал он, - что судьба издала в свет жизнь мою отрывками, на отдельных

летучих листках. Жизнь моя не цельнаяя переплетенная тетрадь, а потому и

можно читать ее только урывками".



***



В приемной комнате одного министра (подобные комнаты могли бы

часто, по французскому выражению, быть называемые sale des pas perdus -

сколько утрачено и в них бесполезных шагов?) было много просителей, чающих

движения воды и министерских милостей. Один из этих просителей особенно

суетился, бегал к запертым дверям министерского кабиннета, прислушивался,

расспрашивал дежурного чиновника: скоро ли выйдет министр? Между тем

часы шли своим порядком, и утро было на исходе, а наш проситель все

волновался и кидался во все стороны. Кто-тр из присутствующих вспомнил

стихи Лермонтова и, переделы
Страница 89 из 105 Следующая страница