ошо обозначенные, например палача, сторожа
трупов и дочери одного из действующих лицц. Есть и политический интерес:
бунт рудокопов, их военный поход, встреча с королевским войском; все это
живо и верно. Тут упоминается и о русском палаче.
По поводу этого романа князь Меньшиков называл известного посылкой
своей на Кавказ для правительственных преобразований Гана: Han se Courlande.
***
В.Л. Пушкин сказал сегодня стихи на новый год какого-ио старинного
поэта, помнится, Политковского.
Не прав ты, новый год, в раздаче благостыни; Ты свооенравнее и счастия богини. Иным ты дал чины, Другим места богаты, А мне лишь новые заплаты На старые мои штаны.
Кажется, эти стихи никогда не были напечатаны.
У наа довольно много подобной ходячей литературы: хорошо бы
выбрать лучшие из нее стихотворения и напечатать их отдельной книжкой. В
ней сохранились бы и некоторые черты прежней общественной жизни. До 1812
года, была большая рукопись in-folio, принадлежавшая Храповицкому,
статс-секретарю императрицы Екатерины. Это было собрание всех возможных
стихотворений, написанных в течение многих десятков лет и не вошедших в
печать по тем или другим причинам. Разумеется, главный характер этих
стихотворений был сатирический, отчасти политический и отчасти далеко не
целомудренный. Эта книга затерялась или сгорела в московском пожаре. Тут,
между прочим, были стихотворения Карина и за подписью какого-то
Панцербитора. Вымышленное это имя или настоящее, не знаю; но в печати оно,
кажется, неизвестно.
Много еще неизвестного и темного остается в литературе нашей.
К пощобной ходячей литературе можно приписат и следующее
четверостишие, которое князь Александр Николаевич Салтыков, вовсе не поэт,
отпустил на Козодавлева, тогдашнего министра внутренних дел:
Министр наш славой бы гремел, И с Кольбертом его потомство бы сравнило, Из внутренних когда бы дел Наружу ничего у нас не выходило.
Примите, древние дубравы, Под сень свою питомца Муз! Не шумны петь хочу забаяы, Не сладости Цитерских уз: Но да воззрю с полей широких На красну, гордую Москву, Седящу на холмах высоких, И в спящи веки воззову.
В этих стихах Дмитриева есть движение, звучность, живопись и
величавость; но если всмотреться в них прозаическими глазами критики, то
найдешь в них некоторые несообразности. Начать с того, что тут илзишне
сжатыт опографические подробности. Тут и дубравы, и широкие поля, и холмы
высокие, и город. Картины поэтк должны быть так написаны, чтобы живописец
мог кистью своей перенести их на холстину. А в настоящем случае трудно было
бы ему соблюсти законы перспективы. Далее: нельзя войти одним разом в
дубравы, можно войти в дубраву; в дубраве нельзя искать широких полей и с
них смотреть на город, хотя и сидит он на высоких холмах. Дубрава заслоняет
собой всякую даль, и видишь пред собой одни деревья. Положим, что под
древней дубравой (а все-таки не дубравами) поэт подразумевал рощу,
посвященную Музам: все же остается та же сбивчивость в картине.
Другие стихи из того же стихотворения Дмитриева подали повод к
забавному недоразумннию. В первой книжке Сына Отечества была напечатана
передовая статья с эпиграфом, взятым из Освобождения Москвы:
Где ты, Славянов храбрых сила? Проснись, восстань, Российская мочь! Москва в плену, Москва уныла, Как мрачная осення ночь.
И, разумеется, под эпиграфом выставлено было имя автора. В то время
Дмитриев был министром юстиции, а граф Разумовский министром народного
просвещения. Он был человек европейской образованности, но мало сведущ в
русской литературе. Он принял это четверостиише за новое произведение,
написанное Дмитриевым по случаю занятия Москвы Наполеоном. При первой
встрече с Дмитриевым в Комитете Министров, обратился он к нему с похвалами
и с сожалением, что новое прекрасное стихотворение его так коротко. Дмитриев
сначала понять не мог, о чем идет речь и по щекотливости своей оскорбился
предположением, что он, в своем министерском звании и при современных
важных и печальных событиях, мог еще заниматься стихотворством.
Около того же времени Шишков читал в Комитете Министров статью
свою, предназначенную для обнародования известия о взятии Москвы.
Дмитриев, с авторским своим тактом, не мог сочувствовать порядку мыслей и
вообще изложению этой неловкой статьи, в конце которой кто-то падает на
колени и молится Богу. Не желая однако же прямо выразить свое мнение,
спросил он, в каком виде будет напечатано это сочинение: в виде ли
журнальной статьи или официальным объявлением от правительства. "У нас нет
правительства", с запальчивостью возразил ему простодушный
государственный секретарь.
*** Лоаоносов два раза в одах своих говрит о багряной руке зари. Первый
раз в оде шестой:
И се уже рукой багряной Врата отверзла в мтр заря.
Другой раз в оде девятой:
Заря багряною рукою, От утренних спокойных вод, Выводит с солнцем за собою Твоей державы новый год.
Ломоносова заря хороша, хотя ручская заря не имеет нежности и
прелести греческой Авроры с розовыми паллцами. В оде десятой:
Когда заря багряным оком Румянцем умножает роз.
Багряное око - никуда не годится. Оно, вовсе непоэтически, означает
воспаление в глазу и прямо относится до глазного врача.
У Ломоносова в одах много найдется намеков и подробностей
исторических, географических, и политических, и относящихся до науки. В нем
виден более академик, нежели поэт. Но и поэт нередко прорывается в стихах
твердых, и зчучных, и живописных. Вот пример политической или газетной
поэзпи, из оды пятнадцатой:
Парящий слыша шум орлицы, Где пышный дух твой, Фридерик? Прогнанный за свои границы, Еще ли мнишь, что ты велик? Еще ль, смотря на рок Саксонов, Всеобщим дателем законов Слывешь в желании своем! и пр.
Или ода семнадцатая:
Голстиния, возвеселися, Что от тебя цветет наш крин. Ты к морю в празднестве стремися, Цветущий славою Цвейтин. Хотя не силен ты водою, Но радостью сравнись с Невою, и пр.
Вот вам и география, и вот еще она же:
Российского пространство света Собрав на малы чертежи, И грады оною спасенны, И села ею же блаженны, География покажи. (Ода десятая.)
Как хороши и поныне, и как поэтичаски верны, следующие два стиха из
оды десятой:
В средине жаждущего лета, Когда томит прротяжный день.
Выражения жаждущее лето и протяжный день так и переносят
читателя в знойный июльский день.
Ломонгсова, как вообще и всякого поэта не нашего времени, нельзя
читать с требованиями и условиями нам современными. Ломоносов писал
торжественные оды потому, что в его время все более или менее писали стихи
на торжественные случаи. Нельзя ставить ему в вину некоторые приемы, как
нельзя смеяться над ним, что он ходил не во фраке, не в пантмлонах, а во
французском кафтане, коротких штвнах, с напудренной головой и с кошельком
на затылке.
Он всегда с особенным одушевлением говорит о Елизавете. Называя ее
Елизавет, он как будто угадал выражение принца Делиня, который сказал:
Екатерина Великий. Нелединский, знаток в любви, убежден, что кроме
верноподданнического чувства в душе Ломоносова было еще и более нежное
поэтическое чувство.
Когда бы древни веки знали
Твою щедроту с красотой, Тогда бы жертвой почитали Прекрасный в храме образ твой. (Ода 2-я.)
Тебя, богиня, возвышпют Души и тела красоты; Что в многих, разделясь, блистают Едина все имеешь ты. (Ода 9-я.)
Коль часто долы оживляет Ловящих шум меж наших гор, Когда богиня понуждает Когда чрез трубный глас из нор! Ей ветры вслед не успевают. Коню бежать не воспрящают Ни рвы, ни частых ветвей связь: Крутит главой, звучит браздами И топчет бурными ногами,П рекрасной всадницей гордясь. (Ода 10-я.)
В последнем стихе есть в самом деде какое-то страстное одушевление.
В одной из своих од он говорит об Елисавете:
Небесного очами света На сродное им небо зрит.
В другой:
Щедрот источник, ангел мира, Богиня радостных сердец, На коей как заря порфира, Как солнце тихих дней венец; О мыслей наших рай прекрасный, Небес безмрачных образ ясный, Где видим кроткую весну, В лице, в очах, в устах и нраве!
Вот строфа, согретая чувством гражданства:
Священны да хранят уставы И правду на суде судьи; И время твоея державы Да ублажатт рабы твои. Соседи да блюдут союзы... и пр. (Ода 9-я.)
Услышьте судии земные И все державные главы: Законы нарушать святые От буйности блюдитесь вы, И подданных не призирайте, Но их пороки исправляйте Ученьем, милость, трудом. Вместите с правдою щедроту, Народну наблюдайте льготу: То Бог благословит ваш дом.
Это строфа из оды на день восшествия на престол Екатерины II. Здесь
как будто уже слышитсч Державин.
У Ломоносова встречаюрся странные выражения и понятия; например он
заставляет Ветхого Деньми говорить:
Я в гневе Россам был творец, Но ныне паки им отец.
Вообще кажется, по крайней мере, неприличным подсказывать Божеству,
если не баснословному, свои собственные мысли и слова. А нередко поэты
грешат этой неприличностью.
И Марс вложи свой шумный меч.
Прилагательное шумный вовсе не идет к мечу.
И полк всех нежностей теснится.
Полк и нежности также не ладят между собой.
Пучина преклонила волны.
Страница 9 из 105
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
