Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 90

вая их, сказал ему: "Отдохни немного,

подождешь и ты".



***



На германских водах молодой француз ухаживает за пригоженькой

русской барыней; казалось, и она не была совершенно равнодушна к

заискиваниям его. Провинциальный муж ее не догадывался о том, что

завязывалось перед его глазами. Приятель его был прозорливее: он чатсо

уговаривал его, не теряя времени, уехать с женой в деревню и напоминал, что

пришло уже время охотиться. Он прибавлял: "Пора, пора, рога трубят!"



***



Жуковский, в Певве во стане русских воинов, сказал между прочим:



И мчит грозу ударов, Сквозь дым и огнь, по грудам тел, В среду врагов, Кайсаров.



Батюшков говорил, что эти стихи можно объяснить только стихом из

того же Певца во стане русских воинов:



Для дружбы - все что в мире есть.



***



Вот еще одно довольно удачное применение стиха старика Майкова из

поэмы "Елисей". N.N. говорит, что если кому вздумалось бы собрать большую

часть наших журнально-полемических статей, то он предлагает к услугам его и

стих для эпиграфа:



Мараем и разим друг друга без пощады.



Только вернее было бы допустить маленькую варианту и сказать:



Мараем и клеймим друг друга без пощады.



В наших полемических схватках редко доходит до смертных случаев:

потому что и дерутся обыкновенно уже заблаговременно убитые и мертвые.

Двух смертей не бывать.



***



Глупый либерал непременно глупее глупого консерватора. Сей

последний остается тем, при чем Бог создал его: его не трогай, и он никого и

ничего не тронет. Другой заносчиво лезет на все и на всех. Один просто и

безобидно глуп; другой из глупости делает глупости, не только

предосудительные, но часто враждебные и преступные.



***



Русский немец, который любит щеголять русскими пословицами,

говорит, между прочим: потливой корове Бог рог не дает.



***



N.N. говорит про дочь одного архитектора: elle est assez mal batie pour la

fille d'un architecte (она довольно нестройна для дочери строителя).



***



В Риме были две статуи: одна древняя, Марфорио, другая новейшая

Пасквино. Стояли они друг против друга. Долго служили они для разных

вывесок и выходок сатирических. Статуя Марфорио задавала вопрос, на

который другая отвечала остротой и пасквиладой. Лет сорок тому или более,

Марфорио спрашивает соседа своего, что думает он о святейшем отце?

Пасквино отвечает: padre si, ma sancto, no.



***



В игре секретарь задан был вопрос: что может быть неприятнее

полученной пощечины? - Две, сказано в ответ.



***



"Жаль, что я не выпивши, а то дал бы оплеуху этому мерзавцу", -

говорил один оскорбленный, но трезвый мудрец.



***



Жуковский припоминал стихи Мерзлякова из одной оперы итальянской,

которую тот, для бенефиса какого-то актера, перевел в ранней молодости своей:



Пощечину испанцу Титу Во всю ланиту!



Он, то есть Жуковский (на ловца и зверь бежит), подметил в опере

Херубини следующий стих. Водовоз, во французской опере, спасает в бочке, во

время парижских смут, несчастного, приговоренного к смерти и прикрывавшего

себя плащом, и поет: Il est sauve, l'homme au manteau. В русском переводе,

отличный и превосходный актер Злов должен был петь:



Спасен, спасен мой друг в плаще.



Этот стих долго был у нас поговоркой.



Странно, как подобные поговорки, прибаутки неприметно и невольно

вкрадываются, а иногда вторгаются в речь. Часто сами по себе они не имеют

никакого определенного смысла, но при частом употреблении кончают тем, что

получают условное и обыкновенно забавное значение в применении к лицу или

событию. В Париже беспрестанно бегают по улицам подлбные выходки,

клички. Москва также отличалась ими.



Например, в 1810-м и 1811-м годах можно было слышать в высшем

московском обществе слова: comme ca брусника. Дело в том, что кто-то

подслушал, как кучер, разговаривая на дворн с товарищами, сказал: комса

брусника. И сам расхохотался он, и слушатели расхохотались. Подслушавший

присвоил себе это выражение и перенес его шуткой в некоторые салоны; оно

там принялось и разошлось. Вошло оно в употребление и по стихотворной

части. Кто-то написал:



Пускай Сперанский образует, Пускай на вкус Беседа плюет И хлещет ум в бока хвостом: Я не собьюся с панталыка! Нет, мое дело только пить, И на них глядя говорить: Comme ca брусника!



С этим припевом написано было несколько куплетов. Вьельгорски й

положил их на музыку, и они весело и шумно распевались на приятельских

ужинах.



***



Забавный чудак, служивший когда-то при Московской театральной

дирекции, был, между прочим, как и следует русскому человеку, а тем паче

русскому чиновнику, охвачен повальной болезнью чинолюбия и крестолюбия.

Он беспрестанно говорил и писал кому следует: "Я не прошу кавалерии через

плечо, или на шею, а только маленького анкураже (encourage) в петличку".

Пушкин подхватил это слово и применил его к любовным похождениям в тех

случаях, когда в обращении не капитал любви, а мелкая монета ее: то есть, с

одной стороны, ухаживание, а с другой - снисходительное и ободрительное

кокетство. Таким образом, в извесьном кругу и слово анкураже пользовалось

некоторое время правгм гражданства в московской речи.



А вот еще жемчужина, отысканная Жуковским, который с удивительным

чутьем нападал на след всякой печатной глупости. В романе "Вертер" есть

милая сцена: молодежь забавляется, пляшет, играет в фанты, и между прочими

фантами раздаются легкие пощечины, и Вертер замечает с удовольствием, что

Шарлотта ударила его крепче, нежели других. Межбу тем на небе и в воздухе

гремит ужасная гроза. Все немножко перепугались. Под впечатлением грозы

Шарлотта с Вертером подходят к окну. Еще слышатся вдали перекаты грома.

Испарения земли, после дождя, благоуханны и упоительны. Шарлотта, со

слезами на глазах, смотрит на небо и на меня, говорит Вертер, и вовклицает:

Клопшток! - так говорит Гёте, намекая на одну оду германского поэта.



Но в старом русском переводе романа Клопшток превращается в

следвющее: "Пойдем играть в короли" (старая игра). Что ж еэто может значить?

Какой тут смысл? - спрашиваете вы. Послушайте Жуковакого. Он вам все

разъяснит, а именно: переводчик никогда не слыхал о Клопштоке и принимает

это слово за опечатку. В начале было говорено о разных играх: Шарлотта,

вероятно, предлагает новую игру. Клапштос - выражение, известное в игре на

биллиарде: переводчик заключает, что Шарлотта вызывает Вертера сыграть

партийку на биллиарде. Но по понятиям благовоспитанного переводчика такая

игра не подобает порядочной даме. Вот изо всего этого и вышло: пойдем играть

в короли.



Жуковский очень радовался своему комментарию и гордился им.



***



Мы, кажется, упоминали уже о Павле Николаевиче Каверине, умном,

веселом и неистощимом говоруне. Он сам сознавался в словвоохотливости своей.

Вот чтг я слышал от него. Однажды заехал он к старику ,больному и

умирающему Офросимову, мужу известной в московских летописях Настасьи

Дмитриевны. Желая развлечь больного, да и себя потешить, он целый битый час

не умолкал. Наконец простился и вышел. В передней догоняет его слуга и

говорит ему: "Барин приказал спровить вас, не угодно ли вам будет взять

кого-нибудь к себе в карету, чтобы было вам с кем поговорить?"



Сын его, Петр Павлович, бывший гетингенский студент и гусарский

офицер, в том и другом звании известен был проказами своими и скифской

жаждою. Но был он в свое время известен и благородством характера, и

любезным обхождением. Он был любим и уважаем сослуживцами своими:

между прочими - Хомутовым, впоследствии казацким атаманом. Русская

литература не должна забывать, что Каверин был товарищем и застольником

Евгения Онегина, который с ним заливал шампанским горячий жир котлет.



***



В начале нынешнего столетия еще заметно было в обществе нашем, а

особенно в военной молодежи, некоторое разгульное удальство. Англичане

говорят: время деньги. Русские говорили: жизнь копейка.

Историко-политические перевороты, перевороты довольно часто

повторявшиеся и легко удававшиеся, оставили в умах следы отваги и какого-то

почти своевольного казачества в понятиях и нравах. Разумеется, таково было не

общее настроение; но привычки произвола не повсюду и неохотно подчинялись

условиям и законам нового порядка.



С первыми годами царствования императора Александра I волнение

умов начало улпгаться. Небо очищалось и пгояснялось, но старые дрожжи еще

кое-где бродили. Политических Орловых на сцене уже не было; но Орловское

молодечество, хотя уже отрекшееся от кулачных боев, еще проглядывало в

нравах и обычаях. Проказы гвардейских офицеров в Новой Деревне и в других

окрестностях столицы пугали дам, проезжавших по этим местностям. Много

забавных, нт немного сксбрезных случаев и встреч бывало в то время. Лучшие

по рождению и по положению своему в полку и в обществе офицеры

отличались подобными похождениями. Время шло, молодость перебесилась, и

многие из этих шалунов сделались не только порядочными, но некоторые и

полезными людьми на поприще гражданской и государственной деятельности.

А все-таки благочиние целомудренной печати не позво
Страница 90 из 105 Следующая страница