ляет, и по миновании
многих десятилетних давностей, представить читателю, а тем паче
читательнице, некоторые из этих проказ во всей их естественной и буквальной
наготе. Выберем из этойэ похи другой пример, более удобный для рассказа, но
все же подкрепляющий вышеприведенные соображения наши.
В 1808 или 1809 году часть блестящей московской молодежи, сливки
тогдашнего отборного общества, собралась на обед пкиником в Царицыно. В
ожидании обеда гуляли по саду. В числе прочих был Новосильцев (Сергей
Сергеевич). Он имел при себе ружье. Пролетела птица. Новосильцев готовился
выстрелить в нее. Князь Федор Федорович Гагарин (оба были военные)
остановил его и говорит ему: "Что за важность стрелять в птицу! Попробуй
выстрелить в человека". - "Охотно, - отвечает тот, - хоть в тебя". -
"Изволь, я готов. Стреляй!" И Гагарин становится в позицию. Новосильцев
целит, но ружье осеклось. Валуев, Александр Петрович, кидается, вырывает
ружье из рук Новосильцева, стреляет из ружья, и выстрел раздался. Можно
представить себе смущение и ужас зрителей этой сцены. Они думали сначала,
что все это шутка, и мало обращали на нее внимание.
Но есть еще продолжение этой сцене. Гагарин говорит Новосильцеву:
"Ты в меня целил: это хорошо. Но теперь будем целить друг в друга; увидим,
кто в кого попадет. Вызываю тебя на поединок"._Разумеется, Новосильцев не
отнекивается. Но тут приятели вмешались в наездничествг двух отчаянных
сорванцов и насилу могли прекратить дело миролюбивым образом. Сели за
стол, весело пообедали, и вся честная компания возвратилась в город
благополучно и в полном составе. Бойцы, готовившиеся совершить убийство
друг над другом, остались по-прежнему добрыми товарищами, как будто ни в
чем не бывало.
Рассказ, приведенный нами, разумеется, случай частный и отдельный, но
и в нем можно подметить дух и знамение времени.
***
Спрашивали ребенка: "Зачем ты солгал? Тебе никакой не было выгоды
лгать". - "Боялся, что не поверят мне, если правду скажу".
***
Когда бываю в русском театре (эьому давно), припоминаю отзыв одногг
слуги. Барин, узрав, что он никогда не видал спектакля, отпустил его в театр.
Любопытствуя проведать, какие вынес он впечатления, барин спросил его на,
другой день:
- Ну, как понравился тебе театр?
- Очень понравился, - отвечал слуга.
- А что именно и более понравилось?
- Да все: тепло, светло, люстра пребогатейша, так и горит, народу
много, ложи наполнены знатными господами и барынями, музыка играет.
Праздник, да и только.
- Ну, а далее, как понравились тебе комедия и актеры?
- Да, признаться, когда занавес подняли и начали актеры разговаривать
между собо юпро дела свои, я и слушать их не стал.
Этот простосердечный слуга едва ли не вернейший и лучший критик
нашей драматургии.
***
Издатель журнала должен был Баратынскому довольно крупную сумму.
Из деревни писал он должнику своему несколько раз о высылке денег. Тот
оставлял все письма без ответа. Наконец Баратынский написал ему такое, что
могло назваться ножом к горлу.
Журналист пишет ему: "Как вам не совестно сердиться за молчание мое?
Вы сами литератор и знаете, что мы народ беспечный и на переписку ленивый".
- "Да я вовсе и не хлопочу, - отвечает Баратынский, - о приятности
переписки с вами; держите письма свои при себе: они мне не нужны, а нужны
деньги, и прошу и требую их немедленно".
***
Кто-то спрашивает должника: "Когда же заплатите вы мне свой долг?"
- "Я и не знал, что вы так любопытны, - отвечает тот.
***
Чиновник Р. славился в канцелярии министерства красивым почерком и
надписыванием особенно важных письменных пакетов. N.N. говорил, что
следовало бы предложить его в Парижскую академию des inscriptions et belles
lettres.
***
Спрашивали паломника, недавно возвратившегося из Палестины, как
доволен он путешествием своим?
"Очень доволен, - отвечал он, - но неприятно, что вообще на Востоке
нет порядочных сливок, а особенно в Иерусалиме. После многих поисков и
трудов, нашел я наконец кое-какие сливки на Английском подворье; да и те, от
дневного жара и от неимения льда, совершенно скисались к вечернему чаю.
Такое лишение в насущной потребности имеет большое влияние на общее
настроение духа. Зато нельзя не отдать справедливости Вифлеему и голубям
его. Они наобычайно вкусны. А что всего удивительнее, очень порядочно
изготовляют их на монастырских кухнях. Вообще, я очень рад, что сподобился
посетить святые места".
***
Между тем другой паломник - а может быть, и тот же - стоял однажды
в Вифлееме на плоской кровле монастырского дома и любовался великолепною
месячною ночью, ночью, поистине, восточной. Месяц и звезды были
неевыразимо светлы, небо и воздух синевы необычайной. Все кругом было тихо
до святости, до благоговенмя. В воздухе и в уме мелькали и слышались одни
таинственные голоса неумолкаемых преданий.
Паломник представлял себе, что, может быть, на том же месте, где он
стоит, стоял за 1850 лет тому и любовался так же подобной ночью современник,
почти зритель события, которое озарило благодатным сиянием одну из страниц
летописи мира и человечества. Паломник говорил себе, что стоит при скромном
роднике, из которого разлились потоки света и любви на грядущие поколения,
потоки, преобразившие судьбы Мира, еще доныне не иссякшие и благотворно
разливающиеся. Посетителю этих мест не нужно особенной набожности,
особенного верующего настроения, чтобы увлекательно, почти бессознательно,
подчинить себя всемогуществу преданий, которые здесь струятся в воздухе и
всего тебя обхватывают, как этот тихий, теплый и глубоко проникающий
воздух. Даже неверующий в чудеса должен сознаться, что эта земля,
сокровищница и прорицательница чудесных преданий.
Здесь вековые события не сменяются, не стираются с лица земли и с
истории новыми событиями мимотекущего дня; здесь, как по глаголу Иисуса
Навина, солнце остановилось в течении своем, но солнце не единого дня, а
столетий. Здесь читаешь Евангелие с тем же любопытством и вниманием, как в
других странах читаешь местный дневник текущих происшествий и новостей.
Все возбуждает любознательность и отражается в душе свежим, глубоким
впечатлением. Все здесь отзывается древностью, и вместе с тем все постоянно,
все вековечно и ново.
***
С людскою злобой еще как-нибудь справишься, по крайней мере на
время; с людскою глупостью невозможно. Она носит на лбу своем надпись
Данта: оставь всякую надежду, если имеешь дело до меня. Злоба - ухищрение;
можно перехитрить ее. Глупость - сила самородная и неодолимая. Злоба -
крепость; но есть возможность и надежда сделать в ней прглом. Глупость -
голая, плешивая, большущая скала; нет к ней приступа, не за что уцепиться.
Попробуй взлезть на нее: неминуемо скатишься вниз после первой попытки.
***
М.Ф. Орлов был прикомандирован императором Александром к
знаменитому генералу Моро, когда он из Америки приехал в нашу главную
квартиру.
Однажды утром Орлов сидит перед зеркалом и бреется. Входит Моро,
ссотрит на Орбова и, говоря ему: "Да вы совсем не так, как следует, держите
бритву!" - вырывает ее из руки Орлова и начинает брить его. Ошеломленный
Орлов не знал, что и думать и как объяснить эту выходку. После спрашивает он
адъютанта Моро, что это может значить? Тот рассмеялся и говорит: "Генерал
очень любит брить и полагает, что никто лучше его не бреет". (Рассказано мне
Орловым.)
Бывадт же такие странные вкусы в человеческой натуре! Знавал я
одного барина, который по любви к искусству и из чести выучился рвать зубы.
Он никогда не выходил из дому без футляра с зубными инструментами в
кармане, как другой без сигарочницы. Ко всем он в зубы так и заглядывал. Беда
тому, кто при нем заикнется, что у него зуб болит или болел: он так на него
сейчас и кинется и с инструментом в рот залезет.
А царь Федор, который любил звонить в колокола? Один наш поэт
обессмертил эту любовь в поэме своей и сказал:
Федор Звонил в колокола: Его любимая охота в том была.
Кажется, в этой же поэме поляк старается совратить русского боярина с
пути чести и вернсти и увлечь его на свою сторону. Тот отговаривается и
выставляет обязанности свои перед Отечеством.
Отечество! Увы, что может быть глупей?
возражал поляк. N.N. говорит, что Гречу следовало бы взять этот стих в эпиграф
для журнала своего "Сын Отечества". Кто-то приветствовал вышеупомянутую
поэму следующим четверостишием:
Пожарским, Мининым и взрывом сил народных От козней вражеских Россия спасена; Но от стихов твоих эпически-негодных Ах, не спаслась она!
***
Алексей Михайлович Пушкин рассказывает, что из дома
воспитательницы его Мелиссино старый слуга был отпущен на волю. Несколько
лет спустя встречает он Пушкина и говорит: "Что же вы, барин, никогда к нам
не пожалуете?" Пушкин, воображая, что он при месте в каком-нибудь клубе или
в гостинице, спрашивает его: "Да где же ты теперь находишься?" - "Как же,
ваше превосходительство, - отвечал он, - вот уже третий год, что служу при
Иверской".
Он же рассказывал, что у какой-то прови
Страница 91 из 105
Следующая страница
[ 81 ]
[ 82 ]
[ 83 ]
[ 84 ]
[ 85 ]
[ 86 ]
[ 87 ]
[ 88 ]
[ 89 ]
[ 90 ]
[ 91 ]
[ 92 ]
[ 93 ]
[ 94 ]
[ 95 ]
[ 96 ]
[ 97 ]
[ 98 ]
[ 99 ]
[ 100 ]
[ 101 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
