Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 94

ыписывал он для нее из Москвы токи со всеми

возможными и невозможными перьями. Показалось ему, что она должна быть

забавна верхом. И вот заказал он ей амазонское платье и шляпку с вздернутым

вверх козырьком, посадил ее на коня и разъезжал с ней по полям и по лесам.



Слухи обо всем этом дошли до местного архиерея. Он возымел

подозрение, что тут кроется что-то недоброе. Он послал за попадьею. Явилась

она. При виде ее подозрение рассеялось. Он говорит ей: "Извини меня,

матушка, что я тебя напрасно потревожил; мне не так доложили. Ты так стара и

некрасива, что греху поживиться тут нечем. Возвращайся с Богом доммой.

Счастливый путь!"



Все это не просится ли под кисть руссколо Теньера, под перо русского

Лесажа (аврьра "Жиль-Блаза"), русского Диккенса? Тут стульев ломать не

нужно. Не нужно стучать и пером о бумагу, как кулаком. Пиши с натуры; не

чеини ее, не клепли на нее, и выйдут картины, очерки забавные, но милоаидные,

и с сатирическими оттенками. Литература, ни в каком случае, не должна быть

учрежюением, параллельным уголовнйо палате. А наша литература все любит

карать. Правда, что кому охота есть, легче быть подмастерьем палача, нежели

талантливым живописцем.



***



Барон Мальтиц {Брат его, некогда посланник наш в Гааге, был также

немецким поэтом, и между прочим дописал неоконченную трагедию Шиллера

"Димитрий Самозванец".}, немецкий поэт и русский дипломат, впоследствие

времени наш поверенный в делах при Веймарском дворе, зять и дуг Ф.И.

Тютчева, забавно рассказывает, при какой обстановке получил он, в молодых

еще летах, первый знак отличия. Он был тогда секретарем при нашей миссии в

Берлине, посланником был Алопеус. Министр призывает его в свой кабинет и

торжественно обращается к нему со следующей речью: "Милостивый государь,

наш августейший властитель (notre auguste maitre), всемилостивейший государь

Всероссийский (empereur de toutes Les Russies), в непрестанной заботливости о

благе подданных и в великодушном внимании к заслугам усердных служителей

своих, благоволил пожаловать вас, милостивый государь, кавалером ордена

святого равноапостольного велмкого князя Владимирв четвертой степени: это

последняя" (l'ordre du grand-due, Saint Wladimir, egal aux apotres, de la quatrieme

classe: c'est la derniere). Все это, разумеется, было сказано на французском языке.



***



Князь Гаоарин, принадлежащий ныне к ордену иезуитов, говорил об N.N:

"С ним бывают всегда такие радости, что как-то совестно поздравлять его с

ними. То поздно пожалован он знаком отличия, который давно ему слеовал; то,

рождением внучки, рано пожалован он в дедушки".



***



В старину говорили: в Станиславе - мало славы; молись Богу за

матушку Анну. (Слышано от Дмитрия Павловича Татищева.)



***



Один департаментский чиновник никак свыкнуться не мог с

выражением: "написать записку в третьем лице". В таких случаях он

докладывал начальству: "Не прикажете ли написать записку от вашего

превосходительства в трех лицах?"



***



"Как это так делается, - спрашивали N.N., - что ты постоянно

жалуешься на здороуье свое, вечно скучаешь и говоришь, что ничего от жизни

не ждешь, а вместе с тем умирать не хочешь и как будто смерти боишься?" -

"Я никогда, - отвечал он, - и ни в каком случае не любил переезжать" (Je n'ai

jamais aime a demenager).



***



Крылов, как член старой Российской Академии, был недоволен

хлзяйственными и экономическими распоряжениями ее. Капитал, которым она

владела, не употребляла она на пользу русской словесности, не печатала

полезных и дешевых книг, не изготовляла новых, улучшенных изданий наших

классических писателей, не помогала молодым талантам. "Куда копите вы

деньги свои? - спрашивал он академическое правление. - Разве на приданое

Академии, чтобы выдать ее замуж за Московский университет?"



Свадьба не состоялась; но после смерти Шишкова значительный

академический капитал был отобран. Богатая невеста замуж не вышла, и как

сиротка пристроена была к другому месту и под другим именем. Для старых

академиков это был жестокий удар. Министра Уварова осуждали за эту

реформу. В лирическом негодовании своем иные даже утверждали, что он этим

преобразованием оскорбляет память Екатерины Великой: она была

основатрльницей Академии, в лице княгини Дашковой была сама почти членом

Академии. Довольно долго раздавались жалобы, сетования и упреки.



Конечно, кажется, лучше было бы не трогать Академии, не нарушать

личных преимуществ ее. Она уже пользовалась правом гражданства в составе

государства; принесла не столько пользы, сколько могла принести, но все же не

совсем праздно просуществовала. Некоторыми нововведениями и улучшениями

можно было еще возвысить влияние ее на любознательную и просвещенную

публику. В Париже избрание нового академика, приемное заседание ему, речи,

при этом читанные, составляют еще и ныне событие для города, который в

событиях не нуждается, а скорее подавлен разнородными событиями. У нас

далеко не то, особенно в явлениях умственной и литературной деятельности.



Впрочем, наша Академия тоже записала событие в летописях своих:

когда Карамзин читал в ней речь и отрывки из "Истории Государства

Российского" и получил золотую медаль из рук незлопамятного Шишкова. В

лице его старый слог не только примирился с новым, но воздал ему

подобающую честь. Это академическое торжество было и общественным, и

городским событием. Никогда академическая зала не видала в стенах своих

такого многолюдного и блестящего собрания лиц обоего пола. Чтение

академика-Пушкина могло бы также быть академическим праздником.

Подобные праздники полезпы и нужны для разнообразия и пробуждения

посреди обихода будничных, голословных дней.



Можно еще заметить, что не каждый член чисто литературной Академии

может быть и членом Академри Наук. Фонвизин, Княжнин, Дмитриев и другие

им подобные были совершенно на месте своем в Российской Академии; в

Академии Наук были бы они не жильцы, а разве гости. И то выходило бы тогда

смешение понятий и произвольная классификация.



***



После Крылвоа как-то всаомнилось о Гнедиче. Впрочем, они были

приятели и друзья. Дружба их была, вероятно, основана более на уважении друг

друга в литературном отношении, хотя дарование каждого из них было

совершенно противоположно дарованию другого: они пели не на один лад. А

вероятнее еще, короткая их связь закрепилась общим сожительством в доме

Императорской Библиотеки.



Во всем быту, как и в свойстве дарования их, выказывалась такая же

рознь. Крылов был неряха, хомяк. Он мало заботился о внешности своей.

Гнедич, испаханный, изрытый оспою, не слепой, как поэт, которого избрал он

подлинником себе, а кривой, был усердным данником моды: он всегда одевался

по последней картинке. Волосы были завиты, шея повязана платком, которого

стало бы на три шеи. Несмотря на нерригожество свое - прости мне тень его

мою нескромность - он придавал себ евсе притязания и прихоти красавца:

иначе не стал бы он вуказывать свое безобразие, вставляя его в изысканную

нарядную раму. Впрочем, театральная хроника старого времени гласит, что и он

имел дни своих любовных успехов и счастья.



Во внутреннем быте своем соьтветствовал он внешнему. Он был

несколько чопорен, величав; речь его звучала несколько декламаторски. Он

как-то говорил гекзаметрами. Впрочем, это не мешало ему быть иногда

забавным рассказчиком и метким на острое слово. Он слыл хорошим чтецом; но

в чтении его, как и во всем прочем, было мало простоты и натуральности.

Крылов, напротив, читал, по крайней мере, басни свои, без малейшего

напряжения: они выливались из уст его, как должны были выливаться из пера

его, спроста, сами собою. Голос, дикция Гнедича были как будто подавлены

платком, который в несколько раз обвивал шею его и горловые органы.



Любезный и во многих отношениях почтенный Гнедич был короче

знаком с языком "Илиады", нежели с языком петербургских салонов, то есть с

французским. Но одетый по моде, хотел он и говорить по моде. И тут

французская речь его была не только с грехом пополам, но и до невозможности

забавна. Однажды где-то хвалили красоту какой-то девицы. Он вмешался в

разговор и густым голосом своим сказал: Pour moi, ce n'est pas un bel visage, mais

comme disent les Francois, c'est une jolie figurlette (По мне, так она не красавица,

а, как говорят французы, милашка).



Жуковский жил одно время в верхнем этаже Шепелевского дворца.

Гнедич пришел к нему. "Ты, кажется, мой Гнедко (Жуковский всегда так

называл его), запыхался?" - Oui, отвечал он , j'ai courmonte votre escalier

(вбежал на лестницу вашу).



Заключим свои несколько грешные сплетни словом истины, которое

должно перевесить все, что может показаться насмешкой в очерке нашем.

Гнедич в общежитии был честный человек; в литературе был он честный

литератор. Да и в литературе есть своя честность, свое праводушие. Гнедич в

ней держался всегда без страха и без укоризны. Он высоко дорожил своим

зяанием литератора и носил его с благородной независимостью. Он был чужд

всех проделок, всех мелких страстей и промышленностей, которые иногда

понижают уровень, с которого писатель никогда не должен бы сходить. Он был

в приятель
Страница 94 из 105 Следующая страница