Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 95

ских сношениях с Крыловым, Батюшковым, Жуковским, Пушкиным,

Баратынским, Дельвигом, Плетневым, Тургеневым. Он был свой (человек в

гостеприимном и литературном доме А.Н. Оленина. В литературе оставил он по себе труд и памятник капитальный. Ешо перевод "Илиады" и Жуковского

перевод "Одиссеи" ничего равного себе не имеют в литературе нашей. Они хоть

нескольпо восполнили классический пробел, которым наша литература

прискорбно отличалась и отличается от всех других известных европейских

литератур.



***



Когда князь Шаликов в первый раз представлялся Дмитриеву, он, входя в

комнату, сказал ему: mon general. Это тем было забавнее, что в обстановке

Дмитриева не было ничего военно-генеральскоого, что тут являлся он не по

делам службы, а по литературным, младший к старшему, и наконец, что

Дмитриев не говорил иначе, как по-русски, хотя знал хорошо французский

язык; а Шаликов, хотя и говорил на нем, но довольно плохо.



В старое время и в начале столетия, в некоторых слоях общества

считалось как-то почтительнее и вежливее обращаться с речью на французском

диалекте. Заговаривать по-русски казалось слишком запросто и фамильярно.

Зато какие часто забавные промахи отпускались! К ошибкам на отечественном

языке оказывалось вообще более терпимости. Свои людр сочтемся, или рука

руку, а пожалуй, язык, моет. Высшая образованность в обществе была

воспитана на иностранной выдержке. В старое время говорили по-русски более

самоучкой. Да иначе и быть не могло. Учителей не было, русских воспитателей

не было. В книгах для чтения был большой недостаток. Хороших словарей,

общедоступной грамматики налицо также не оказывалось. Есть ли они теперь в

удовлетворительонм составе и виде? Право, сказать не умею. Лучшие писатели

наши прежнего времени сами вскормлены были на чужих хлебах. Но они чужой

хлеб перепекали в своей родной печи, прибавляя к ней муки своей, и

мало-помалу пошли в ход и вошли в славу московские калачи и разные сдобные

печенья.



***



В старое время была целая устная литература, литература

анекдотическая, забавно искаженной французской речи.



Чьи это портреты? - По середке ma femme, a по бокам pere d'eple и mere

d'elle.



А исторический и знаменитый je Федора Петровича Уварова? Наполеон

I, в котором-то из сражений, любовался русской кавалерийской атакой и, как

рассказывают, воскликнул: Браво! Браво! Вырвавшийся крик из груди

художника. Позднее, когда Уваров представлялся ему, Наполеон, вспомнив

пвечатление свое, спросил его: кто командовал русской кавалерией в таом-то

деле? - Je, Sire.



Тоном пониже, но его же. В сенях театра, при выкличке карет

полицейским солдатом, повторял: Pas ma, pas ma. Наконец провозгласили

карету его: ma, ma, ma, воскликнул он и выбежал из сеней.



Барыня, довольно высокоименитая, была в Риме и представлялась папе.

Не знаю, целовала ли она туфлю его святейшества, но известно, что на какой-то

вопрос его, отвечала она: oui, mon pape.



Другая русская путешественница, на представлении немецкой кортлеве,

говорила ей: Sirene, на том основании, что королю говорят: Sire. Вольно же

французскому языку не быть логически последовательным!



Через какой-то губернский город проезжал уяеный путешественник,

сильно рекомендованный из Петербурга местному начальству. Губернатор

решился дать в честь его обед, но на беду, он никакого иностранного языка не

знал. Для того, чтобы помочь этому горю, выписали уездного предводителя,

который был в числе военных гостей, посетивших Париж в 1814 году и поэтому

прозван был в уезде парижанином. Губернатор просил его заняться во время

обеда разговором с путпшествнником и сказать несколько приличных слов,

когда будут пить за здравие его. Наш парижанин охулки на язык не положил. В

витиеватой речи он несколько раз выхвалял достоинства de l'illustre coupable du

triomphe d'aujourd'hui (знаменитого виновника нынешнего торжества).



В детстве моем знавал я барина, который в русскую речь - а он иначе

как по-русски не говорил - вклеивал поминутно слово, или, вернее, звуки

мунштр. Кто-то спросил у него истолкования этой странности. - "В молодости

моей я совершенно владел французским языком, но прожил двадцать лет в

деревне и совершенно потерял навык говорить на нем. Одно только это слово

осталось у меня в памяти и невольно навертывается на язык". Кто-то

предполагал, что, вероятно, когда-нибудь жена или одна из приятельниц назвала

его monstre, и эта кличкао днажды навсегда так и врезалась в него.



Немцы также произношением своим делают забавные промолвки. В

Москве, на одной вечеринке, хозяйка дома пригласила барона *** сесть за

ужин; он извинялся и просил позволения de roter an tour de la table (попродить

вокруг стола; вместо roder - побродить).



Д ипломат, родом венецианец, в русской службе, чуть ли не Мочениго, в

конце донесения своего императрице Екатерине II, говорил: j'ai le bonheur d'etre

jusqu'a la mort attache a la grande potence do votre majeste (вместо potenza -

держава).



Можно бы собрать целый фолиант подобных археологических и

архаических редкостей. Эти промахи языка тем были забавнее, что француззские

слова вообще очень поддаются на двусмысленное значение. Ныне что-то и

этого смеха нет. Уста, чтобы не сказать губы, разучились смеяться; они

надулись и нахмурились. Одни щеголеватые фельетонисты и модные

повествователи великосветских событий пробуждают улыбку нашу, когда они, с

грехом пополам испещряют французской мозаикой свой русский текст.



***



Мы сказали: губы нахмурились. Выражение совершенно правильное. На

польском языке сохранилось славянское слово хмура, то есть облако, туча.

Напрасно нет этого слова в нашем академическом словаре. Вообще было бы не

худо пересмотреть повниательнее лексиконы польского языка. В них, нет

сомнения, нашлось бы довольно слов, которые ускользнули из наших, а на деле

принадлежат обоим языкам. Поляки могли бы сделать и у нас подобный

повальный обыск. Тут политических перекоров бояться нечего. Никому не было

бы в обиду: все были бы в барышах.



***



Брюллов говорил мне однажды о ком-то: "Он очень слезлив, но когда и

плачет, то кажется, что из глаз слюрки текут".



Мы с ним прогуливались в Риме и вышли за гонодские стены, в так

называемую la campagna di Roma, Римскую равнину, Римскую степь. Ее

воспевали поэты,_живописцы старались воспроизводить ее в картинах счоих;

путешественники любуются ее величавой и грустной прелестью. Дено тогда

был пасмурный; а в Риме нужны переливы сияния. "Жаль, что нет солнца, -

сказал Брюллов, - будь оно, и все это пред нами так бы и запело".

Замечательно, что он свое поэтическое выражение заимствовал не из живописи,

а из музыки.



Но вот слово его же, которое так и носит отпечаток великого живописца.

В Петербург приезжала англичанка, известная портретистка. Спрашивали

Брюллова, что он думает о ней. "Талант есть, - сказал он, - но в портретах ее

нет костей: все одно мясо".



***



Известный П.И. Кутузов не всегда был сенатор и куратор. Было время,

когда, в молодости, был он кирасирский майор или подполковник, в полку,

квартирующем в Москве.



У кого-то за городом был домашний спектакль. Кутузов участвовал в

нем в роли арлекина. После представления спешит он в город, и как до него

было только версты две или три, он, не переодевшись, а закутавшись в шинель,

сел в карету и поскакал в Москву. Второпях забыл он одно: что перед городом

есть застава, и при ней неминуемая гауптвахта. Кажется, это было в

царствование императора Павла. Он подъезжает, надобно выходить и

записаться. Дело сделано, шинель благополучно прикрыла все грехи, но вот,

каким-то неосторожным движением проезжающего, шинель распахнулась, и

караульный видит в кирасире пестрого арлекина. Можно представить себе, что

за coup de theatre! Как бы то ни было, кирасир-арлекин провел ночь на

гауптвахте, а утром, с поличным под караулом, препровожден был к начальству.

Помню, как этот рассказ, слышанный мною в детстве, забавлял меня.



***



Одно время проказники сговорились проезжать часто чрез

Петербургские заставы и записываться там самыми причудливыми и смешными

именами и фамилиями. Этот именной маскарад обратил внимание начальства.

Приказано было задержать первого, кто подаст повод к подозрению в подобной

шутке. Дня два после тактвого распоряжения проезжает чрез заставу

государственный контролер Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и речисто, во

всеуслышание, провозглашает имя и звание свое.



"Некстати вздумали вы шутить, - говорит ему караульный, - знаем

вашу братью; извольте-ка здесь посидеть, и мы отправим вас к господину

коменданту". Так и было сделано.



В старину проезд через заставу был делом государственной важности не

только у нас, но и в других государствах: во Франции и в Германии этот

порядок соблюдался, может быть, еще строже и докучливее, нежели у нас. Так

было и при императоре Александре I.



Волков (Александр Александрович), хорошо знакомый Москве как

полицмейстер, обер-полицмейстер, комендант и, окончательно, как начальник

Московского жандармского управления - и во всех этих званиях равно

любимый москвичами и молодыми московскими барынями - говорил мне,
Страница 95 из 105 Следующая страница