Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 96

что

он нередко имел личные доклады у государя, и всегда все сходило с рук

благополучно. Одни представления (в звании коменданта) рапортов императору

Александру, во времена пребывания его в Москве, о военных чинах, приезжих и

отъезжих, озабочивали его: нередко быавли они поводом к высочайшим

замечаниям и выговорам.



Государь имел необыкновенную память и сметливость. Казалось, что он

знает наизусть фамилии всего Российского войска, кто в каком полку и какого

чина. Малейшая описка в рапорте разом и прямо кидалась ему в глаза. "Не

подумай, Волков, - сказал он однажды, - что я ппидираюсь к тебе. - При

этих словах подошел он к столу, выдвинул ящик и показал ему, в каком порядке

лежат у него подобные рапорты. - Из трех моиз столиц, - ппибавил он, - из

Петербурга, Москвы и Варшавы".



А сколько головоломного труда стоило немцам записывание фамилий

некоторых русских путешественников! Ни понятие их, ни азбука, ни ухо, ни

перо не могли подделаться под своенравную терминологию наших родословных

грамот и календарных имен. После многих долгих и тщетных усилий правильно

записать в книги одну из таких тарабарских для немца фамилий: Aber probiren

sic noch ein Mal mit S.C.H. (еще один на Щ), - сказал писарю раздосадованный

и выбившийся из сил начальник.



Лучше всех отделался в подобном случае Американец Толстой. Где-то в

Германии официально спрашивают его: Ihr Character? - Lustig, - отвечает он,

- т.е. веселый.



***



ХАРАКТЕРИСТИКИ



I.



N.N. может казаться гордым, но он не горд, а скорее не всегда и не со

всех сторон общедоступен.



У него на лбу не написано: очень рад познакомиться с вами, подобно

вывеске на гостинице. Он не заезжий дом, открытый для всех проезжающих и

проходящих. Он не бегает навстречу к каждому с распростертыми объятиями.

Объятия его не гибки; они редко настежь растворяются. К нему не входишь

большими воротами, а потаенною, заветною калиткою.



Если покажется ему, что кто-нибудь заискивает его и обращается к нему

приветливым лицом, он готов на двадцать шагов предупредить его; но если кто

как будто сторонится и ожидает от него заявления и задатка, он на пятьдесят

шагов отступает. И тогда дело кончено: никакому сближению во веке веков не

бывать. Он в людях вообще держится поодаль, не в наступательном, а в

оборонительном положении. Тут есть, быть может, доля гордости, но есть и

доля смирения. Он не ставит себя выше других, но в нем развилось ревнивое

чувство охранения своего достоинства; разумеется, достоинства не личного, не

условного, а просто достоинства, присущего каждому нравственному и по

чувствам своим независимому человеку.



Этт достоинство для него сокровище. Он охраняет его, как

приставленный часовой оберегает царские регалии, вверенные ему под

ответственность его, как кустодия охраняет святыню.



Между тем, по какому-то разноречию в натуре его, он в одно время и

необщедоступен, и общежителен. По различным обстоятельствам, внешним и

прирожденным, по движению и переворотам жизни N.N. - такая личносьт,

которую почти все знают. Назови по одному крестному имени его, и все

догадаются, что говорят именно о нем, а не о ком другом. Он человек улицы,

толпы, всякого сборища. Но ни он толпою не поглощается, ни толпа не

отражается в нем. Кто-то из приятелей его сказал, что он одна из плошек,

которые зажигаются на улицах по праздничным дням. Но вообще ничего нет

праздничного в нем. Он существо самое будничное.



Когда он и в среде своей, между равными, он все смотрит каким-то

посторонним: и они как будто не признают его своим, и он как будто не

признает их своими. Есть какая-то коренная разнородность между ними. В этом

и сила, и слабость его. Но он на эту слабость не жалуется: скорее он ею

утешается и ею дорожит. Вот здесь, может статься, и гнездится червяк гордости.

Еще нет на земле человека, который так или иначе не носил бы в себе зародчша

этой гадины.



Еще одна черта: несмотря на свое особничество, N.N. бывал в

приятельских связях своих мало разборчив. Бывали приятелями ему нередко

люди очень посредственные, дюжинные, даже, в некоторых отношениях, не

безупречные, пожалуй, частью, и предосудительные. В этом отношении натура

его была снослива. Одно натура его не могла вынести: соприкосновение с

натурами низкопробными, низкопоклонными, низкодушными.



II.



А вот, например, Х.Х. - совершенная противоположность с N.N. Он его

антипод, он отрицание его. Нельзя и представить себе, чтобы они были созданы

из однгй и той же персти, из одного и того же духа.



У него на лбу отчеканено крупными буквами: я ваш, не то уже, что

познакомился. На какую и на чью сторону он ни повернись, все прочтешь: я

ваш. Ему мало знакомиться, он отдает себя, предает себя; если не продает себя,

то разве единственно потому, что никто не купит его. Да и зачем покупать,

когда он даром весь тут налицо? Только берите! Для него нужнее всего, пуще

всего не быть собою, а быть чьею-нибудь собственностью. Он томится тоскою,

сгорает жаждою зависимости, кидается на все и на всех, чтобы к чему-нибудь

прицепиться; где кидаться нельзя, он ползком ползет, чтобы к кому-нибудь или

к чему-нибудь прилипнуть, и прилипнет.



N.N. боится популярности как болезни заразительной и повсеместно

господствующей в воздухе; Х.Х. всячески прививает себе эту болезнь. Он

охотно, страстно записывается в лазареты популярности, то есть в журналы.

Пьет с больными из одного стакана, ест с одной тарелки, ложится на кровать

больного, дышит дыханием его; согревается, увлажается его испариною. Таким

образом он проникнут, пропитан, промазан, промозгнут, прошпигован

популярностью.



Что он за человек? - спросите вы хорошо знающих его, близких ему. -

Он очень популярен, скажут они вам, и более ничего сказать о нем не сумеют и

не могут. Он вешалка всех возможных дипломов, всех возможных и

невозможных обществ по всем отраслям науки, промышленности, художеств,

техники, благотворительности, усыпительности, говорительности,

уморительности, собако- и кошко-любивой попечительности и так далее, и так

далее. Он запевало, он юла, непременный Спичинский всех юбилейных обедов и

годовщин. Как выходец из Полинезии, он словно татуирован всеми печатями и

подписями президентскими, комитетскими, духовными и светскими. Взглянеешь

ан него, аж в глазах зарябит. Если, паче чаяния, имя его не встретилось бы в

каком-нибудь обществе, хотя в числе почетных членов, сотрудников или

иногоролних корреспондентов, - то подобное общество походило бы на

человека, который родился без мизнца на левой руке.



III.



Имярек был в свое время не действительный тайный, а просто

действительно тайный советник, которого советы ни единой душе на земле не

были известны. Он не чванился и не тяготился званием своим. Казалось, что он

так и рожден тайным советником.



О жизни его сказать много не для чего и нечего. Но следует припомнить

здесь поговорку: смерть животы покажешь. Он умер именно своею

натуральною смертью: за карточным столом в Английском клубе. Родным и

приятелям его остается утешение сказать себе, что он до самой кончины

сохранил всю ясность, бодрость и свежесть своих внутренних и духовных сил:

за две минуты до смерти упрекал он партнера своего за то, что тот вышел с

бубновой десятки, когда нужно было выходить с червонного валета.



***



РАЗГОВОР ХАРАКТЕРИСТИЧЕСКИЙ..



Љ 1 (внушительно и несколько сурово). - А ты, голубчик, начинаешь

опять шалить! Если так пойдет, то не мудрено, что и выключим тебя из своих.



Љ 2 (робко и с некоторой запинкой). - А что же я такое сделал?



Љ 1. - Как что! Ты вчера обедал у графа З., а дня за два пред тем у

генерала Ю.



Љ 2. - Это вовсе не отступление с моей стороны, а просто лакомство.

Каюсь, люблю приятно и вкусно поесть и попить; а у этих господ отличные

повара и отличные вина. После обеда подают великолепные настоящие

гаванские сигары! Бери сколько хочешь. Мамон свой потешил я: греха не таю.

Но в прочем вел я себя с приличным достоинством; святости принципа не

изменил; ни разу не сказал я графу: ваше сиятельство, а генералу: ваше

превосходительство.



Љ 1. - Это похвально. А когща опять будешь там, захвати три-четыпе

сигары и принеси мне на пробу.



***



Кто-то, в довольно зрелых летах, уверял молодую барыню, что он без

ума влюблен в нее. "Как можете вы думать, - отвечала она, - что я поверю

такой нелепости (asurdite)?" - "Тут-то и верить, - возразил он, -

припомните слова блаженного Асгустина: credo, quia absurdum." - "Я

п-олатыни не знаю", - отвечала красавица. - Si c'est ainsi, j'y perdrai mon latin,

mais je nr vous en aimerai pas moins. (Я и без латыни вас не разлюблю.)



Неизвестно чем кончился разговор и какие были последствия его.



***



Молодая деввица общипывала розу и клала листочки в рот. "Я и не знал,

что вы из самоедок", - сказал ей старый волокита.



***



А если пошло на старину, так вот старосветские мадригалы, найденные в

одном разрозненном томе из библиотеки чертей, как сказал Пушкин, то есть в

Московском альбоме. Эри мадригалы написаны, может быть, князем

Шаликовым; а может быть, и не им:



1. Что написа
Страница 96 из 105 Следующая страница