ть мне вам в альбом? У вас есть близ аптеки дом; Но где найти лекарства От ваших прелестей и вашего коварства? 2. Кто старшая из них? Вопрос сей не решен: Они и красотой, и свежестью двойчатки; И как ни мучусь я, не разрешу загадки: Влюблен ли в матушку, иль в дочку я влюблен. 3. Быь и мечтательность, поэзия и проза. Вдоль дома вашего, в день лютого мороза, Я шел, - и страсти пыл горел в груди моей: Ваш милый образ мне мечтался все живей. В окне за стеклами у вас алела роза. Я думал, это вы, и поклонился ей.
***
При старушке читали оду Петрова к графу Григорию Григорьевичу
Орлову:
Блюститель строгого Зенонова закона И стоик посреди великолепий трона.
При первом стихе старая баруня прервала чтеца: "Какой вздор! Совсем
не Зенонова: законная жена графа Орлова была Зиновьева; я очень хорошо
знавала ее".
***
Робкий, по крайней мере на словах, молодой человек, не смея выразить
устно, пытался под столом выразить ногами любовь свою соседке, уже
испытанной в деле любви.
"Если вы любите меня, - сказала она, - то говорите просто, а не давите
мне ног, тем более что у меня на пальцах мозоли" (исторически верно).
***
В Москве допожарной жили три старые девицы, три сестрицы Лев ***.
Их прозвали тремя Парками.
Но эти Парки никого не пугали, а разъезжали по Москве и были
непременными посетительницами всех балов, всех съездов и собраний. Как все
они ни были стары, но все же третья была меньшая из них. На ней
сосредоточились любовь и заботливость старших сестер. Они ее с глаз не
спускали, берегли с каким-то материнским чувством и не позволяли ей
выезжать из дома одной. Бывало, приедут они на бал первые и уезжают
последние.
Кто-то однажды говорит старшей: "Как это вы, в ваиш лета, можете
выдерживать такую трудную жизнь? Неужели вам весело на балах?" - "Чего
тут весело, батюшка, - отвечала она. - Но надобно иногда и потешить нашу
шалунью".
А этой шалунье было уже 62 года.
***
Москва была всегда обильна девицами. В Москве также проживали три
или четыре сестрицы. Дом их был на улице - нет, не скажу на какой улице.
Всякий день каждая из них сидела у особенного окна и смотрела на
проезжкющих и на проходящих, может быть, выглядывая суженого. Какой-то
злой шутник - может быть, Копьев - сказал о них: на каждом окошке по
лепёшке. Так и помню, что в детстве моем слыхал я о княжнах-Лепешках.
Другого имени им и не было.
***
Москва всегда славилась прозвищами и кличками своими. Впрочем,
кажется, этот обычай встречался и в древней Руси. В новейшее время он
обыкновенно выражается насмешкою, что также совершенно в русском духе.
Помню в Москве одного Раевского, лет уже довольно пожилых, которого
не звали иначе как Зефир Раевский, потому что он вечно порхал из дома в дом.
Порхал он и в разговоре своем, ни на чем серьезно не останавливаясь. Одного
Василия Петровича звали Василисой Петровной. Был король Неапольский,
генерал Бороздин, который ходил с войском в Неаполь и имел там много
успехов по женской части. Он был очень строен и красив. Одного из
временщиков царствования императрицы Екатерины, Ив. Ник. Корсакова,
прозвали Польским королем, потому что он всегда, по жилету, носил ленту
Белаго Орла.
Был князь Долгоруков балкон, так прозванный по сложению губ его. Был
князь Долгоруков каламбур, потому что он каламбурами так и сыпал. Был князь
Долгоруков l'enfant prodigue (блудный сын), который в течение немногих лет
спустил богатое наследство, полученное от отца. Дочь его была прозвана:
Киргиз-кайсацкая царевна, Владычица златой орды,
потому что в лице ее, оживленном и возбудительном, было что-то
восточное, и что имела она много поклонников. Была красавица, княгиня
Масальская (дом на Мясницкой), la belle sauvage - прекрасная дикарка -
потому что она никуда не показывалась. Муж ее, князь мощи, потому что о н
был очень худощав.
Всех кличек и прилагательных не припомнишь.
В Москве и дома носили клички. На Покровке дом князя Трубецкого, по
странной архитектуре своей, слыл дом-комод. А по дому и семейство князя
называли: Трубецкие-комод. Дом, кажется, не сгорел в пожаре 1812 года, и в
официальном донесении о пожаре упоминался он дом-комод.
Как дрыгой князь Трубецкой известен был в обществе и по полицейским
сппискам под именем князь-mapapа, потому что это была любимая и
обыкновенная прибаутка его. Между прочим, он прозвал престарелого отца
своего, когда и сам был уже стар: le pere eternal (вечный отец).
А дом Пашкова на Моховой? Не знаю, носил ли он в народе особую
кличку, но дети прозвали его волшебным замком. На горе, отличающийся
самобытною архитектурою, красивый и величавый, с бельведером, с садом на
улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы; по
праздникам играл в саду домашний оркестр. Как бывало ни идешь мимо дома,
так и прильнешь к железной решетке; глазеешь и любуешься; и всегда решетка
унизана детьми и простым народом.
Тоже в старое время была в Петербурге графиня Головкина. Ее прозвали
мигушей, потому что оа беспрестанно мигала и моргала глазами. Другого
имени в обществе ей не было. Приезжий иностранный посланник,
наслышавшивь этого имени и однажды имея нужду к ней писать, преспокойно и
прямо надписал письмо: a madame la comtesse Migoushe (госпоже графине
Мигуше).
***
Тоже старина. В кавалергардском полку (почему не говорится
кавалергвард, как конногвардеец?) одного офицера прозвали суп. Он был
большой хлебосол и встречного и поперечного приглашал de venir manger la
soupe chez lui, то есть по-русски: щей похлебать. Между тем он был очень
щекотлив, взыскателен, раздражителен. "Бедовый он человек, с приглашениями
своими, - говаривал Денис Давыдов, - так и слышишь в приглашении его:
покорнейше прошу вас пожаловать ко мне отобедать, а не то извольте драться
со мною на шести шагах расстояния".
Этот оригинал и пригласитель с пистолетом, приставленным к горлу,
был, впрочем, образованный человек и пользовавшийся уважением.
Около тридцатых годов, он из среды общества, из среды семейства, со
дня на день, пропал без вести. Никто не знал, кажется, и ныне не знает, куда
девался он, каа кончил и покончил ли с жизнью своею. Объяснительной
причины к исчезновению его также никто придумать не мог. Года два-три
спустя,_на детском бале заметил я малолетнего сына его, танцевавшего с
маленькою дочкою отца, который года два пред тем зарезался. Разумеется, эта
встреча была дело случая, и, вероятно, дети и не знали о злополучной участи
родителей своих, но и в самом случае бывает иногда много трагического
драматизма.
***
Ум и талант не всегда близнецы, не всегда сросшиеся братья-сиамцы.
Напрртив, они нередко разрозненные члены. Ум сам по себе, таоант сам по себе.
Такая разрозненность обыкновенно встречается в литературе: есть ум,
особенно в поэзии, в стихотворстве, то есть внутренность; но нет приличной и
красивой оболочки, чтобы облечь сырую внутренность. Есть талант, то есть
нарядная блестящая оболочка; но под нею нет никакого ядра, нет никакой
сердцевины. Можно быть отличным скрипачом и вместе с тем человеком ума
весьма посредственного. Перо - тот же смычок.
***
Некоторые так называемые светские романы богаты блестящими и тонко
обделанными принадлежностями. Комната красиво убрана, все в ней
расставлено в изящном и щегольском порядке, мого искусства и мастерства и
вкуса в разбросаноых здесь и там изделиях,, побрякушках; есть и ценные
картины вдоль стен, есть и замечательные произведения ваяния. Одна беда:
комната пуста.
Читаешь роман и все ждешь, чтобы в комнату вошел хозяин, чтобы в
комнату вошла жизнь; но ни он, ни она не входят. Прекрасное женское платье,
прекрасные женские наряды висят на вешалках и лежат на туалетном столе. Так
и ждешь, вот придет красавица и придаст жизнь и значение этим блестящим
прелестям. Она облечется ими; и она ими украсится, и они украсятся ею.
Читаешь роман, а все красавица не является.
***
Памятный Москве оригинал, Василий Петрович Титов, ехал в
Хамовнические казармы к князю Хованскому, начальствующему над войсками,
расположенными в Москве. Ехал туда же и в то же время князь Долгоруков, не
помню как звали его. Он несколько раз обгонял карету Титова. Наконец сей
последний, высунувшись в окно, кричит ему: "Куда спешишь? Все там будем".
Когда доехали до подъезда казарм, князя Долгорукова вытащили
мертвого из кареты.
Около того времени умер в Москве Ст. Степан. Апраксин. Вот какие
слухи ходили в городе по поводу смерти его.
Приближенные к нему передавали, что он не один раз рассказывал
бывший с ним в молодости случай. Он был в приятельских связях, опять не
упомню с кем именно. По каким-то служебным неприятностям этот приятель
вынужден был выйти из военной службы. Он поселился в Москве. Это было в
царствование Екатерины II и, кажется, во время управлнеиы Москвою князя
Прозоровского. Увольнение от службы делало положение его в Москве
несколько сомнительным. Он умирает. По распоряжению градоначальника
отменяются военные почести, обыкновенно оказываемые при погребении
бывшего военного лица. Апраксину пока
Страница 97 из 105
Следующая страница
[ 87 ]
[ 88 ]
[ 89 ]
[ 90 ]
[ 91 ]
[ 92 ]
[ 93 ]
[ 94 ]
[ 95 ]
[ 96 ]
[ 97 ]
[ 98 ]
[ 99 ]
[ 100 ]
[ 101 ]
[ 102 ]
[ 103 ]
[ 104 ]
[ 105 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
