Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 98

зался такой отказ неблаговидным и

несправедливым. Он тогда командовал полком в Москве и прямо от себя и, так

сказать, частным образом воздал покойнику подобающие ему почести.



В ночь, следующую за погребеньем, является ему умерший, благодарит

его за дружеский и благородный поступок и исчезает, говоря ему: до свидания.

Гораздо позднее вторично является он ему, и в этот раз сказал он: "Теперь

приду к тебе, когда мне суждено будет уведомить тебя, что ты должен

готовиться к смерти".



Прошли многие годы. Апраксин успел устареть. Вероятно, он боолее не

думал о являвшемся ему привидении; по крайней мере, изгладились пкрвые

впечатления. Ничего мрачного и напуганного в нем не замечалось. Напротив, он

пользовался и наслаждался жизнью, любил светские развлечения и сам в

течение многих лет угощал Москву разными увеселениями и празднествами:

зимою в городском доме, летом в подмосковной. Наконец он легко занемогает;

ни доктор его, ни домашние не обращают особенного внимания на легкую

простуду. Но он сам, впрочем, нрава не мнительного, озабочен нездоровьем

своим, часто задумчив и мрачен. Несколько дней спустя он, к удивлению врача

своего, почтп без видимой болезни и причины, угасает. Эту неожпданную

смерть объясняли третьим видением, или сновидцем, которого был он жертвою.



По кончине Апраксина Москва уже не видала подобного барского и

гостеприимного дома.



Чтобы дать понятие о широком размере хлебосольства его, скажем, что

вскоре после возрождения Москвы он, не помню по какому случаю, дал в один

и тот же день обед в зале Благородного Собрания на сто пятьдесят человек, а

вечером в доме своем бал и ужин на пятьсот. Это что-то гомерическое, или

просто белокаменное, московское. Впрочем, не слыхать было, чтобы охзяйство

и дела его были расстроены вследствие подобных балтазарских пиршеств.



Но не одними плотоядными пиршествами отличался этот московский

барски-увеселительный дом. Более возвышенные и утонченные развлечения и

празднества также не были забыты. Бывали в нем литературные вечера и

чтения, концерты, так называемые благородные или любительские спектакли. В

городском доме была обширная театральная зала. В числе близких Апраксину

приятелей назовем Фед. Фед. Кокошкина, кажется, несколько и родственника

ему, и Алексея Михайловича Пушкина.



Это были два соперника-impresario. Первый заведовал Русскою сценою,

другой Французскою. Оба и сами были отличные актеры, каждый в своем роде.

Но преимущество было, разумеется, на стороне последнего, именно оттого, что

он играл по-французски, мог пользоваться разнообразным выбором в богатой

сценической литературе; другой же должен был долго искать в очень скудной

драматической библиотеке и редко мог что найти.



Наш театр держится вообще переводами и подражаниями, под какою-то

фабричною перееделкою на русские нравы. И обыкновенно выходит, что нравы

перестали быть французскими, но в русскую плоть не облеклись. Старые наши

комедии, как например "Недоросль" Фон-Визина или "Хвастун" Княжнина,

слишком устарели по форме и приемам своим для нашей публики.



За неимением комедий Кокошкин любил обуваться в трагический

котурн. Он хорошо знал театр, изучил сценическоеи скусство; но наружность и

средства его были не трагические. Нельзя было сказать о нем: qu'il avait le

physique de son emploi (что он использовал свои физические данные). Именно

физика изменяла ему. Он был малого роста, лицом очень некрасив. Ничего

героического и энергичекого в нем не было. Трагическпй шлем вовсе не был к

лицу ему; вязаное нижнее платье, телесного цвета, также было некстати.

Голосос владел он довольно хорошо, стих произносил толково и правильно; но

в голосе было что-то слишком зычное и напыщенное, что часто встречается на

театре нашем. Роль свою понимал он хорошо. Вообще был он актер не без

дарования,_классик по убеждению и до мозга костей своих: он держался

старинных сценических преданий и обычаев, до суеверия, до язычества. Но

сам-то на сцене никак быть не мог классическим героем.



Помню в доме Апраксина представление трагедии Вольтера Альзира в

старинном переводе Карабанова, впрочем, довольно близком и не лишенном

достоинства. Тут подвизались Кокошкин, двоюродный брат его, тоже

Кокошкин, с женою своею и поэт Иванов. Еслп Фед. Фед. был довольно

сухощав, то два другие дородством своим занимали на сцене достаточно видное

место. Это представление имело, разумеется, свою восторженную и до ломания

рукк хлопающую публику.



И тогда уже были патриотические театралы, почитавшие почти

государственной изменою более любить хорошее драматическое представление

французское, нежели плохое отечественное. Но и тут в числе зрителей были,

хотя и в меньшинстве, некоторые из таких государственных преступников и

неблагодарных сынов России: они исподтишка улыбались, глядя на трагические

усилия усердных лицедеев. Вас. Львович Пушкин был в числе таких

злоумышленников. По добрым свойствам своим, не очень задирчивый в

эпиграммах, он, выходя из театра, сказал довольно забавно:



Гусмана видел я, Альзиру и Замора. Умора!



Был еще памятный спектакль в летописях Апраксинского театра.

Разыгрывали "Цивильского Цирюльника". А.М. Пушкин был учредителем и

действующим лицом представления. Он тоже был большой любитель и

большой знаток сценического искусства. На театральных подмостках был он

как в комнате, как дома. Вообще он нк легко смущался и никогда не рисовался.

Публика для него не существовала. Он играл роль свою, как чувствовал и как

понимал ее, и всегда чувствовал и понимал ее верно: выражался

непринужденно. Игра в лице его была мимическая и вне сцены. Разумеется, в

комедии Бомарше, по всем правам, принадлежала ему роль Фигаро.



Никогда французский автор не мог придумать себе лучшего Фигаро и

лучшей Розины, как тех, которые дала ему Москва. Молодая девица Шишкина

(впоследствии г-жа Гедеонова) была прелестная Розина. Собою миловидная,

красивая, она, игрою натуральною и смышленою, милою смесью девической

простоты и девичьего лукавства, совершенно верно и превосходно выразила

создание, вымышленное Бомарше. К тому же была она отличная певица: голос

свежий, чистый, светлый, звонкий. Вставленные в комедию арии, пропетые ею,

довершили торжество ее.



Дом Апраксина (который, впоследствии, кажется, был домом призрения

сирот, оставшихся после родителей, умерших от холеры, - вот как судьба

распоряжается, не только люьми, но и домами!) был предназначен быть

храмом искусства. Много лет играли на его театре императорские актеры и

опера Итальянская, выписанная и учрежденная также при содействии

Апраксина.



Тузы, которые в Москве живали и умирали, право, были не лишние:

каждый город мог бы пожелать иметь их в своей игре.



Подмосковная Льгово была достойною пристройкою к городскому дому,

и тут посетители следовали за посетителями, праздники за праздниками,

спектакли за спектаклями. В последнем отношении не довольствовались

легкими комедиями и водевилями: из старого французского репертуара

выбирали комедии пятиактные и первого разряда; например, La Coquette

Corrigee. В один из таких вечеров Пушкин явился маркизом самого

версальского чекана; в другой - настоящим французским слугой, наглым и

плутоватым; а под конец - русским старостой. В деревенскгй картине,

запросто написанной, пели куплеты в честь хозяйки, то есть Екатерины

Владимировны, которую, за несколько строгую красоту ее, прозвали в Париже

Венерой в гневе, la Venus en courroux. На долю Пушкина пал следующий куплет:



Был я щеголем французским Был обманщиком слугой, А теперь красавцем русским, При усах и с бородой. Малый я во всем послушный, И с другими на подхват, Для хозяйки добродушной Я в огонь и в воду рад.



Перед самым спектаклем приехал из Пеоербурга князь Федор Сергеевич

Голицын. Сейчас завербовали и его, и он пропел куплет, тут же написанный.

Для не знавших его нужно заметить, что он был очень толст.



Из Санкт-Питера на праздник Я нарочно прилетел. Балагур я и проказник, И пострел везде поспел. Оценить меня глазами, Я кажусь пудоовиком; Но попраздновать с друзьями Нетяжел я на подъем.



***



Вот еще некоторые упражнения подмосковного деревенского общества,

во время холеры, в шарадах:



1. Читатель добрый мой, охотник до новинки, Разделишь ли меня ты на две половинки, Вот что во мне найдешь, когда догадка есть: Одна - есть Божий дар; ему хвала и честь! Душист он и душа обеда, вечеринки, Годится для крестин, для свадьбы, на поминки; Он освежает ум и сердце веселит. Другая - тело в нас от холода хранит. А если скажешь ты: шарада плоховата! Она тебе в ответ: как быть? Я виновата.



2 Известно, климат наш больших похвал не стоит. Здесь слогу первому второй он часто строит. А целое мое: поэт и весельчак. Теперь забвение, в гробу, его покоит, Но в старину и он был славен кое-как. Он нас в кулачный бой заводит и в кабак, И боек стих его, и мого в нем размаху; Живописует нам он красную рубаху И православный наш кулак.



3. Есть ашр земной; но есть, быть может, шар и ада, Как бы то ни было, а все-таки шарада.



4. Возьмите турку вы, возьмите немца вы, И каждому из них по трубке в рот воткните; Потом те два лица в одно лицо сложите, И выльется русак от ног до головы.



5. Во мне вы встретите чухонца и француза; И, если русская трашическ
Страница 98 из 105 Следующая страница