Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 99

ая Муза Не совершенно вам чужда, Вы мой и весь состав найдете без труда.



6. Напоминаю вам я песни Оссиана, Страну и зимних вьюг, и бардов, и тумана. Приставьте букву мне у самой головы, Быть может, ключницу свою найдете вы. Вам мало ли того? Свой узел вновь затянем, И в географию российскую заглянем. Вот здесь: не то село, не то что городок, А так ни то ни сё, заштатный уголок. Не нравится он вам? - По щучьему веленьюю И почерком пера, во след воображенью, На юг, роскошный юг, стремглав перелетим. Вот, славная река, с преданьем вековым; Вот царство роз, и здесь их вечно свеж румянец; Душисто здесь цветут лимон и померанец, Неувядаемой здесь блещет красотой Земля цветущая под твердью голубой; Здесь круглый год весна и солнцу новоселье. Вот город, южного поморья ожерелье! Но, может быть, хотите заглянуть В века минувшие? Я вам открою путь. Из всех частей теперь разбросанных пред вами Составьте вы лицо одно: Мужское ль, женское ль? Вы разгадайте сами. Да, вам и разгадать, я чай, немудрено. В нем виден крепкий ум и пыл любви свободной, Оно с лица земли сошло давным-давно; Но в русских хартиях еще живет оно, Живет и в памяти народной.



7. Гордится девушка, что с головы до ног Мой првый слог ее на первый бал одел; Поляк гордится тем, что он второй мой слог; Голландец тем, что я в саду его расцвел.



***



Если Державин русский Гораций, как его часто называют, то князь И.М.

Долгоруков, в таком же значении, не есть ли русский Державин? В Державине

есть местами что-то горацианское; в Долооруковом есть что-то державинское.

Все это, следуя по нисходящей линии.



Державин кое-где и кое-как обрусил Горация. Долгорукову удавалось

еще обрусить, или перерусить русского Державина, популяризировать его.

Державин не везде и не всегда каждому русскому впору. Долгорукова каждый

поймет. Не знаю в точности почему, а может быть, просто и ошибаюсь, но,

читая Долгорукова, я невольно припоминал Державина: разумевается, не того,

который парит, а того, который легко и счастливо скользит по земле и метко

дотрагивается до всего житейского.



Впрочем, не думаю, чтобы Долгоруков именно и умышленно подражал

Державину. Он не искал его, а просто сходился с ним на некоторых проселках.

По большим дорогам поэзии он не пускался. В том и другом много житейской

философии: в Долгорукове более, поттому, что он не увлекался в сторону и на

высоты. В том и другом есть поэзия личная, так сказать, автобиографическая; но

в Долгорукове даже ее более нежели у Державина; она, может быть, даже живее

и разнообразнее. Он более держится около себя, менее обращая внимания на

события, а более на впечатления и ощущения свои.



Как ни своенравен певец Фелицы, как ни далек он от так называемой

классической поэзии, но все же подмечаются в нем некоторве классические

приемы. Видно, что и ему хочется быть академиком и показать, что он

чему-нибудь учился. В другом никак не отыщешь этих изволений, этих

притязаний. Читая его, нельзя не убедиться, что в поэтах он более охотник, чем

присяжный и ответственный поэт. Он писал стихами потому, что так пришлось,

потому, что рифмы довольно легко и послушно ложились под перо его.



Еще - и здесь отделяется он от Державина - бывал он поэтом, когда

бывал влюблен; а влюблен бывал он очень часто. Это раскрывает он нам в

первом выпуске стихов своих: Бытие сердца моего. Это бытие разделяется на

многие маленькие отделения. Мог бы он назвать книгу свою: Летописью о

сердечных мятежах. Но междуцарствия в сердце его не бывало; только часто

сменялись цари, то есть царицы. Кто же из влюбленных не бывал в свой час

поэтом? Не у каждого выливались стихи на бумагу, но поэтическая нота, хотя и

глухо, а звучала в груди каждого. И каждый мог сказать: Auch ich bin in

Arkadien geboren.



A Долгоруков не только родился в этой Аркадии, но исходил ее из края в

край, вдоль и поперек и постучался у каждого женского сердца. Он влюбчивый

поэт. Он поэт-сердечкин, но не вроде князя Шаликова. В нем была искренность,

была нередко глубина чувства. Вот начало одной песни его:



Без тебя, моя Глафира, Без тебя, как без души, Никакие царства мира Для меня не хороши.



Разумеется, это не из лучших стихов его. Здесь ничего нет особенного;

ничего нет художественного ни в выражении, ни в отделке, ни в фактуре стиха;

но есть замечательное движение в приступе. Это невольное, сердечное

восклицание. Так и слышится, что оно вырвалось из груди и высказано прежде,

чем было оно написано. Опять может быть, ошибаюсь, и обманывают меня

первоначальные впечатления мои; но эти четыре стиха как-то особенно приятно

и нежно звучат в памяти моей.



Ум поэта нашего был преимущественно русского склада. Этим складом и

выразил он себя. Русские поговорки так им и расточаются, и почти всегда с

толком и удачно. Он вовсе не ищет блеснвть мужиковатостью своей; он

употребляет простонародную поговорку потому, что она сподручна мысли его.

Этот русский склад, с поговорками или без поговорок, особенно заметен в нем,

Державине и в Крылове. В Пушкине более обозначалась народность

историческая; в тех трех - народность житейская. Немного парадоксируя,

Пушкин говаривал, что русскому языку следует учиться у просвирен и у

лабазников; но, кажется, сам он мало прислушивался к ним и в речи своей редко

простонародничал.



Странное дело, и нельзя кстати здесь не заметить: рождением

простолюдин и холмогорец, Лтмоносов, едва ли из наших писателей не

наименее русский в том значении, которое присваиваем определению нашему.

Даже Сумароков, который изо всей мочи подражал французам и выдавал себя за

прямого питомца Расина и Вольтера, имел в жмлах своих более русской крови:

он более глядит русским, нежели Ломоносов. Этот немцев ненавидел, но ум

свой одел в немецкое платье.



В Долгорукове, может быть, отыщешь еще больше коренногр русского

языка, всем общедоступного, более руссицизма, нежели у самого Крылова. Но у

Крылова эти руссицизмы очищеннее и в асмой простоте своей художественнее.

От Долгорукова художества не жди: он не родился художником, художником и

не сделался. Ему некогда было воспитывать дарование свое. Он сам вам

говорит:



Угоден, пусть меня читают; Противен, пусть в огонь бросают: Трубы похвальной не ищу.



И это в нем не уловка смирения. У него была своя публика,

разукрашенная рвзными Глафирами, Парашами, Людмилами, Раидами и

многими другими, которые, все вместе и каждая в свою очередь, одаряли поэта

вдохновением. В предисловии к третьему изданию сочинений своих он прямо

говорит: "Первое издание моих стихов, вышедшее в 1802 году, и второе в

1808-м, были посвящены женскому полу". И чистосердечно, и похвально!

Критике нечего тут совать свой нос и перо свое. Это не по ее части.



Любопытно также и то, что, в предисловии своем, говорит он о новом

издании сочинений своих. "Я очень мало попиавлял мои стихотворения, и в 3-м

издании также много старого вздору оставил, как и в прежних двух, да еще и

много нового прибавил: потому что я в стихах моих хотел сохранить все

оттенки чувств своих, видетб в них, как на картине, всю историю моего сердца,

его волнения, перемену в образе мыслей". "Я ни одной безделки, ни однлго

стииха не вымарал, потому что всякий напоминает мне какое-либо

происшествие, или мвсль, или чувство, которое на меня действовало тогда и

тогда".



Нет сомнения, что в изданных четырех частях Долгорукова не все

изящный товар, а довольно есть и балласьа. Читатели, конечно, не могут

разделить с автором приятное чувство собственности, с которым он, так сказать,

любуется каждым стихом, напоминающим ему день, час, минуту протекшей

жизни его. Но мым ожем выбирать из жизни и сочинений его то, в чем

способны сочувствовать ему, то, что не исключительно личное и для нас

постороннее: с ним во многом можно не только встретиться, но и сойтись. Во

всяком случае, полагаем, что сокращенное, выборное, дешевое издание

Долгорукова могло бы найти читателей и сочувствие между грамотными

простолюдинами нашими.



Простонародная литература наша очень бедна. Даже басни Крылова не

совершенно общедоступное чтение. Не думаю, чтобы басня могла встретить

большой успех в простом народе. Он так сжился, свыкся с животной и

прозябаемой натурой, что мудрено увлекаться ему художественоым

воспроизведением этой натуры. Он знает, что дуб, заяц, лошадь не говорят, и не

станет слуштаь их речей, когда со стороны заставят их говорить. Воображение

этих людей мало развито, мало изощрено. Им нужны не иносказания, а сказания

простые, живые, следовательно - действительные. Мир басни заманчив и

хорош для нас, разрозненных с натурой. За отсутствием настоящей мы

любуемся очерками ее в художественных картинах; нас пленяет постота в

хорошей басне потому, что в нас самих простоты уже нет; попав нечаянно в

деревню, мы лакомимся ломтпм ржаного хлеба и крынкой свежего молока,

потому что в городе пресытились белым хлебом и разными пряными

приправами.



Вот разговорился я о Долгоруковом, как покойник о покойнике. Но для

кого разговорился я? Кто знает Долгорукова? Кто читает его? Кому до него

теперь дело? Правда, Пушкин еще знал наизусть несколько десятков стихов его;

но едва ли и Пушкин не смотрит покойником. Пока еще хорошо

бальзамированным покойником, почетным. Все это так, но все же за живого

выдавать его нельзя. Посмотрите на живы
Страница 99 из 105 Следующая страница