Петр Вяземский Старая записная книжка Страница 20

ной Пчеле. Василий

Перовский дал мне la Revue Britannique. В 1825 г. на стр. 270 я нашел:

"Вяземский имел смелость создать и "счастье распространять новые слова и

формы языка". Все-таки лучше, хотя в той же статье сказано: "Востоков ввел

несколько новых изменений в славянскую просодию". (Вероятно, речь идет о

Востоковп и о новых метрах, заимствованных им у древних, которые он

употребил в переводах своих.)



Или: Uno barde de la Siberie, l'aveugle Eros, jeta dans le public un volume de

poesies joyeuses (Сибирский бард, слепой Эрос, бросил обществу целый том

веселых стихов). Отгадайте! А я отгадал. Здесь речь идет об Эроте, лишенном

зрения, написанном в Сибири несчастным Сумароковым, и о других

стихотворениях его. Et voila comme on йcrit l'histoire - Так и пишется история.



Все эти дни я ничего не пил за обедом, то есть не в смысле Олениной

Московской, которая, чтобы сказать, что человек не пьяница, говорит: il ne boit

rien (он ничего не пьет). Нет, я ничего не пью и не чувствую жажды. Правда, что

мой обед всегда скромен и трезв и что притом начинаю его обыкновенно

ботвиньей и оканчиваю апельсинами. Надеюсь, что эти безвлажные,

беспитийные обеды надбавят мне несколько лишних месяцев в жизни.



Старик Юсупов, встретившись с известным St. Germain (Сен-Жерменом),

спрашивал его о тайне долгоденствия, если не вечноденсттвия. Всей тайны он

ему не открыл, но сказал, что одно из важных средств есть воздержание от

пития, не только хмельного, но и всякого. К подтвержению этого правила

можно назвать покойницу Самарину, несмотря на то, что покойница вообще

плохое убеждение в деле жизни. Но она дожила едва ли не до 100 лет на ногах,

при зрении, и этого будет с человека.



Надобно, чтобы всегда что-нибудь бесило меня. В жизни разъездной мои

естественные враги: извозчики, кучера. В жизни сидячей - разносчики. Крик

некоторых из них дергает мои нервы. Например, апельсины, ломаны, харо...ш.

Этот ла, это протяжение на последнем слоге, это басурманское окончание на

рош выводит меня из терпения.



Зачем начал я писать свой журнал? Нечего греха таить, от того, что в

Memoires о Байроне нашел я отрывки дневника его. А меня черт так и дергает

всегда вслед за великими. Я еще не рвсписался, или не вписался: теперь пока

даже и скучно вести мне свой журнал. Но, впрочем, я рад этой обязанности

давать себе некоторый отчет в своем дне .Между тем и письма мои к жене род

журнала.



16 июня



Была у меня вечером княгиня София Волконская. Я ничего путного не

делаю, однако же, не скучаю, а в доказательство часы у меня всегда впереди

против моих расчетов и удивляюсь, что так поздно. Дал я в Газету статью о

наших модно-литературных журналах. То ли бы дело теперь пересмотреть мне

моего "Адольфа", написать предисловие к переводу, подготовить хоть один том

моих стихотворений. Но что же делать, когда и к легкой работе ни сердце, ни

рука не лежит? Hinc illae lacrinae (Отсюда те слезы...). Неужели в самом деле

учение истории может быть полезно, как предосторожность? Неужели мы

проведем завтрашний день благоразумнее, если узнаем, что сегодня делалось во

всех домах петербургских? История не полезнее другого: она потребность для

образованного человека, в коттором родились нравственные, умственные нужды,

требования. Как мне потребно будет слышать Зонтаг, когда она сюда приедет, я

от того не буду ни умнее, ни добрее, ни даже музыкальнее, а тем не менее не

слыхать ее было бы живое неудовольствие.



18 июня



Были у меня Эрминия, Дашков, Николай Муханов, Малевский, Сергей

Львович Пушкин. Я весь день почти ничего не успевал делать, то есть и порхать

по книгам, а все молол языком.



Как хорош Поль Луи Курье (Paul Louis Courier)! Надобно о нем написать

статью. Письма его смесь Галани, Даламберта, Байрона. Не говоря уже о

грецицизме их.



Не знаю, кто-то рассказывал мне на днях, кажется, Дельвиг, о чете

чиновной, жившей напротив доаа его: каждый день после обеда они

чиннехонько выйдут на улицу, муж ведет сожительницу под руку, и пойдут

гулять: вечером возвратятся пьяные, подерутся, выбегут на улицу, кричат

караул, и будочник придет разнимать их. На другой день та же супружеская

прогулка, к вечеру то же возвращение и та же официальная развязка.



Дашков мне сказывал, что у него есть еще отрывки из восточного

путешествия своего и, между прочим, свидание его с египетским пашой.

Дашков по возвращении своем в Царьград, по восстании греков, должен был из

предосторожности сжечь почти все свои бумаги, все материалы, собранные им в

путешествии. Оставшиеся отрывки писаны на францазском языке - выбраны

из депешей его. Он сказывал мне, что я писал к нему в Царьград о Жуковском:

"Сперва Жуковский писал хотя для немногих, а теперь пишет ни для кого".



19 июня



Сегодня день довольно пустой. Один Courier своими памфлетами

наполнил его. Что за яркость, что за живость ума. Вольтер бледен и вял перед

ним.



Вот моя вакация: я рожден быть памфлетером. Мои письма, которые в

некоторой части не что иное, как памфлеты. Впрочем, так видно и судили их

свыше: и мои опалы политические все по письменной части.



Был у меня сегодня Горголи. Борода его и вообще нижняя часть лица -

Бенкендорфская: видно, тут и есть организм полицейский.



Отослал я стихи о Екатерине Тизенгаузен.



Я отыскал, что Шеридан иногда заготавливал свои шутки и выжрдал

случая вместить их в удобное место. То же бывает со мной. Часто понравится

мне фраза где-нибудь и скажу себе: хорошо бы цитировать ее при таком-ио

случае, и обыкновенно случай скооро встречается.



Сегодня говорил мне Пушкин об актере Montalan: я применил к нему

стих Лафонтена: Voila tout mon talent, je ne sais s'il suffit (Вот весь мой талант

- созвучно фамилии актера - не знаю, достаточно ли его?). Я помню, что

когда-то писал к Карамзину, что Москва при приезде какого-нибудь почетного

лица, принца, ученого, обыкновенно сварит жирную колебяку (как надобно: ко

или ку!) и, потчевая приезжего, говорит: Voila tout mon talent, je ne sais s'il suffit.



A y меня ведь много острых слов пропадающих, и странное дело я не

слыву остряком. Впрочем, я не отличаюсь быстротой ответов (je n'ai pas la

repartie prompte), особливо же изустно. В памфлетах моих другое делоо.

Например, вопрос мой в письме Тургеневу по смерти Козодавлева: правда ли,

что его соборовали кунжутным маслом? - есть, без сомнения, одно из самых

веселых и острых слов.



Надобно мне отобрать свои письма у моих корреспондентов и подарить

их Павлуше. Тут я весь налицо и наизнанку. Более всех имеет писем моих:

Александр Тургенев, жена, Александр Булгаков из Варшавы, Жуковский, но

они, верно, у него растеряны, имел много Батюшков, но, вероятно, пустых, до

12-го года писанных, я тогда жил на ветер, Михаил Орлов. А потом у женщин.

К кому я не писал: это более по-французски.



22, 20 и 21 июня



Читал Courier, наслаждался им. Написал для Газеты статью о "Терпи

казак - атаман будешь". Кончил чтение двух проектов о биржевых маклерах и

проч. Теперь, что приближается день моего освобождения и охота к занятию

пробуждается: противоречие как тут.



В 9 No Московского Телеграфа, в отделении "Живописец", описано дело

Лубяновского и Таубе с имением Разумовского. Это хорошо. Только такие

статьи должны бы выходить в особенной газете для обихода провинциалов. Кто

отыщет их в Телеграфе между пародиями на Жуковского, Пушкина, Дельвига,

меня?



Хорошо воскресить бы журнал Новикова, предполагаемый журнал

Фон-Визина, журнал честного жандармства, в котором бездельники видели бы

свои пакости, из коего правительство узнавало бы, что у него дома делается. В

этом журнале не должны быть выходки нынешнего либерализма, он должен

быть издаваем в духе правительства, в духе нашего правления, если только не

входит в дух его защищать служащих бездельников. Не нужно означать

губернии, лица, о коих речь идет: глас народа будет пояснять. Можно даже не

трогать и даже должно не трогать злоупотреблений по законодательной и

судебной части, одним словом, почитать корни, а касаться злоупотреблений по

одной исполнительной, административной части земской. И тут вышла бы

большая польза.



Гласность такое добро, что и полугласность - Божий свет. В тюрьме,

лишенной дневного света, и тусклая лампада - благодеяние и спасение. Как ни

говори, а Лубяновскому горько будет прочесть 9 No Телеграфа и думать, что в

Пензенской губернии его читают и боятся: не прочтут ли в Петербурге и не

спросят ли объяснения. А то ли бы дело летучие листки, которые лежали бы на

всех столах в уездаах, зеркала, в которых бы во всех домах виделись исправники,

заседатели. Для избежаняи клеветы, впрочем, и клеветы быть не может, потому

что никто бы не назван был, редактору такой газеты нужно иметь

корреспондентов во всех губерниях, корреспондентов честных, известных с

хопошей стороны, а не печатать все без разбора, что присылается из губерний.



23 июня



Вчера выехал в первый раз поссле падения. Сердце как-то билось, садясь

в коляску и особливо же проезжая мост.



Обедал у Хитровой: читал письма отца (князя Смоленского) во время

войны 1812 года: по большей части писаны по-французски, рука и

правописание ужасные. Надобно списать несколько писем. В некоторых

письмах он дивится своим успех
Страница 20 из 52 Следующая страница