Петр Вяземский Старая записная книжка Страница 38

акцизный сбор с шинков, разделяя их по

удобствам местоположения на три разряда: с первых брать по 60, со вторых по

40, с третьих по 20 рублей серебром в год. Этой мерой без всяких насилий

уменьшится необходимое число мест раздробительной продажи, и,

следовательно, уменьшится в народе пьянство.



***



Записка о народном образовании и законодательстве в России. К

императору Александру от Лагарпа:



"Следует, чтобы русские, как правители, так и управляемые, избавились

бы от привычки скачков в управлении и научились бы познавать и ценить

медленный и ровный ход событий, неизменная важность которого обязывает

всех и ставит правительсиво перед счастливой невозможностью действовать

легкомысленно..." (А мы и доныне все делаем скачками! Петр Великий делал

скачки богатырские, а теперь делают детские скачки, то вперед, то назад, то в

сторону.) К этому есть выноска, где выставляется пример Пруссии: "Прусские

монархи не ограждены в своей власти, и однако они не осмеливаются прибегать

к произволу, и их подданные пользуются высшей степенью свободы..."



***



Граф Канарин, во все свое с лишком двадцатилетнее министерство, не

отметил секретно, нужно, весьма нужно, сколько Вронченко отметил в месяц.

Все это вывеска большой мелкости.



Глядя на большую часть этих бумаг, спрашрвается: для чего они нужны

и от кого они секретны? Может быть, еще секрет, когда бумага пишется от

лица к лицу непосредственно, собственноручно, но какой секрет в бумаге,

которая прошла через два или три канцелярские мытарства?



***



Василий Перовский, принимая морское ведомство, когда оно являлось к

нему, сказал: "Теперь, что казак управляет морской силой, можно надеяться, что

дела хорошо пойдут". Частные лица, даже сами действующие лица, по русском у

благоиазумию и русской смышлености, сейчас схватывают смешную и лживую

сторону каждого неправильного положения, но власть лишена у нас этого

природного и народного чутья.



Разумеется, Меншиков был импровизированный моряк, но Меншиков по

специальности - универсальный человек, и что нашли морского в Перовском?

Разве неудачный поход его в Хиву на верблюдах, названных, кажется,

Шатобрианом, кораблями пустыни.



***



Le Peuple par Michelet. "Народ", сочинение Мишле.



Среди многих нелепостей, громких и пустых фраз, проявляются и

истины. Вообще довольно верно то, что он осуждает, но когда начнет

советовать, учить, преподавать, тут не только ум за разум, но вранье за горячку

переходит. Надобно, говорит он, преподавать "Родину как догмат и принцип, а

потом и как легенду. Мы имели два искупления - через Орлеанскую деву и

через революцию, мы имели порыв 1792 года, чудо молодого знамени, млодых

генералоов, которыми восхищался и которых оплакивал враг, славу Арколя и

Аустерлица и т.д.".



Почему же не прибавляет он унижения Ватерлоо, ибо нет сомнения, что

Аустерлиц, рано или поздно, должен был кончиться Ватерлоо или

добровольной смертью Европы, чего ожидать было нельзя.



Во многих местах он подражает Мицкевичу, но в Мицкевиче, под

туманом заблужжений, все-таки теплится, светится какая-то вера, верование, а в

Мишле все это театрально, пустозвучно.



Следующее замечаеие довольно справедливо: "Только история нашей

страны сохранила целостность; в истории Италии отсутствуют последние

столетия, в истории Германии, Англии нет первых веков. Лишь читая историю

Франции, вы узнаете весь мир".



Но вопрос: чему учиться из этой истории: тому ли, что должно делать,

или тому, чего избегать должно, чего делать не должно? Главная мысль

сочинения также справедлива, что вообще говоря о Peuple, принимают всегда за

целое некоторые части его. Сравнение детей и народа: "ребенок служит

объяснением народу. Инстинкт ребенкка не бывает извращенным; инстинкт

народов-детей - тоже".



И у нас несправедливо было бы изчуать и оценивать народ (у нас нет

слова peuple в этом особенном значении). Крестьянство - христианство, мир

православный; в городских фабричниках, в мастерских, в дворовых. Ищите его

ниже, то есть глубже. "Великая слава нашим старым французским коммунам -

они первые нашли истинное имя для родины. В своей простоте, полной глубины

и здорового смысла, они называли ее дружба (L'amitie); говорили дружба

Лилл, дружба Эра".



Когда вошло у нас в употребление слово: отечество? Жаль, что оно

принадлежит среднему роду. Оно облекается в какое-то отвлеченное понятие.

Нельзя олицетворить его: отечество, отечествие, отчизна, отчина, все эио более

тесное значение места родины, последовательности от отца. Отечество,

отчество слишком сходны одно с другим. Нт слова patriotisme, patriote.

Любовь к отечеству, холодное и неправильное выражение: означает отношение

к чему-то, а не чувство чего-то - Vaterland.



***



Меншиков, говорят, вне опасности и выздоравливает. Стало быть,

Перовский - адмирал на час.



***



Когда старику Пашкову, кажется, Василию Александровичу, дали

Андрея, и вск удивлялись, спрашивая, за что, Меншиков сказал, что за службу

его по морскому ведомству: "Он десять лет не сходит с судна".



***



Глотка - греческое слово, по-французски glotte, petite fente du larynx,

маленькая щель в гортани. В Академическом Русском словаре не обращено

внимания на греческое происхождение некоторых наших слов, а если и бывают

ссылки, то на латинские слова.



***



"Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет", говорили

славяне, призывая варягов. И ныне то же можем сказать и говорим. Россия в

этом отношении все еще та же.



Нынешнее немецкое владычество в администрации России -

повторение норманского. И тогда славянский народ не онорманили, и ныне

русский народ не онемечили, но официальная Россия - не русская. Слова

Погодина: влияние варягов на славян было более наружное, они образовали

государство, - может быть применено ныне к немцам и вообще к

иноплеменному люду.



Разница разве в том, что норманская, то есть иноплеменная сила

воплотилась во втором периоде в русском Петре. Но и он, вероятно, находил,

что наша земля велика и обильна, а наряда в ней нет, и призвал немыев на

помощь.



***



28 октября 1846. Странная моя участь: из мытаря делаюсь ростовщиком,

из вице-директора Департамента внешней торговли становлюсь управляющим в

Государственный заемный банк. Что в этих должностях, в сфере этих действий

есть общего, сочувственного со мной? Ровно ничего. Все это

противоестественно, а именно потому так быть и должно, по русскому обычаю

и порядку.



Правительство наше признает послаблением, пагубной уступчивостью

советоваться с природными способностями и склонностями человека при

назначении его на место. Человек рожден стоять на ногах: именно потому и

надобно поставить его на руки и сказать ему: иди! А не то, что значит власть,

когда она подчиняется общему порядку и течению вещей! К тому же тут

действует и опасение: человек на своем месте делается некоторой силой,

самобытностью, а власть имеет одни орудия, часто кривые, неудобные, но зато

более зависимые от ее воли.



22-го числа октября призвал меня Вронченко и предложил мне это место.

Я представил ему слегка свои возражения, говоря, что это место менее всего

соответствует моим способностям, привычкам etc. Но, разумеется, эти

возражения не могли иметь ни веса, ни значения, ибо они были в противоречии

с общим положением дел вРоссии. Что дано мне от природы - в службе моей

подавлено, отложено в сторону: призываются к делу, применяются к действию

именно мои недостатки.



У меня нет никакой способности к положительному делопроизводству;

счеты, бухгалтерия, цифры для меня тарабарская грамота, от коей кружится

голова и изнемогают все способности, все силы умственные и духовные: к

ним-то меня и приковывают роковыми кандалами.



Было бы это случай, исключение, падающее на мою долю, - делать

нечего, беда моя, да и только. Знать, так на роду моем написано; но дело в том,

что это общее правило, и мое несчастье есть вместе и несчастье целой России.

На конце поприща моего я вхожу в темный бор людей и дел. Все мне незнакомо

и все в противоположности с внутренними моими стихиями. Меня

герметически закупоривают в банке и говорят: дыши, действуй.



Вероятно, никто не встречал нового назначения и повышения с таким

меланхолическим чувством, как я. Впрочем, все мои ощущения, даже и самые

светлые и радостные, окончательно сводятся во мне в чувство глубокого

уныния.



***



15 августа 1847. Я писал Жуковскому о нашей народной и руссославной

школе. "Что не ясно, то не по-французски", говорят французы в отношении к

языку и слогу. Всякая мысль не ясная, не простая, всякое учение, не легко

применяемое к действительности, всякое слово, кототое не легко воплощается в

дело, - не русские мысль, учение, слово.



В чувстве этой народности есть что-то гордое, но вместе с тем и

холопское. Как пруссаки ненавидят нас потому, что мы им помогли и выручили

их из беды, так наши восточники ненавидят запад. Думать, что мы и без запада

справились бы, - то же, что думать, что и без солнца могло бы светло быть на

земле.



Наше время, против которого нынешнее протестует, дало однако же

России 12-й год, Карамзина, Жуковского, Державина, Пушкина.
Страница 38 из 52 Следующая страница