Петр Вяземский Старая записная книжка Страница 51

уроки свои по арабским книгам, вероятно, духовного содержания. Что

из этого будет, Богу известно; но семена сеются.



Нельзя вообразить себе, как вся эта страна взволнована, взъерошена

горами. Какая революция, почище всякой Июльской и Февральской, раскопала

эту мостовую и раскидала ее громадные камни. Ламартину, вероятно, было бы

завидно, глядя на это. Революция его рукоделия - детская игрушка; а тут видна

рука Божия. Впрочем, и эти титановские и, казалось бы, нкприступные и

непереступные баррикады не заградмли пути ни человеческй

проышленности, ни суетному человеческому любопытству. И здесь, где

только можно и где природа немного уступчивее и ручнее, засеяны полосы,

зеленеют виноградники и шелповица. И здесь путешественник от нечего делать,

покинув гнездо свое, карабкается по этим чудовищным горам, под опасением,

при малейшей неверности шага лошади своей, нанятой за 15 пиастров на день,

переломать себе ноги и руки, если не голову, один раз навсегда.



Впрочем, надо отдать справедливость горам: они здесь очень живописны

и своеобразны: то иссечены они в виде крепости с башнями, то громадные

камни лежат в каком-то порядке, точно кладбища с гробницами исполинов,

допотопных титанов. Поминутно прорываются, с прохладительным туманом,

стремительные потоки. Нет сомнения, что в этой знойной стороне чувствуешь

не только внутреннюю жажду, но жаждут зрение и слух; и один вид, и одно

журчание воды уже усладительно, и утоляет и освежает воображение. Со всем

тем горы хороши как декорация, но лазить с непривычки по декорациям тяжело

и накладно.



А.Л. Нарышкин, путешествуя в Германии, отвечал проводнику своему,

предлагавшему взойти на высокую гору, что он обходится с горами, как с

женщинами, и любит быть всегда у их ног. Шатобриан написал против гор злой

и красноречивый памфлет.



К вечеру пррехал я в Захле. Остановился в доме шейха Абу-Ассафа,

православного, род арабского старосты или бурмистра, но старосты на лихом

коне и воинственного. В Захле смешанного народонаселения тысяч до десяти.

За несколько лет они воевали с друзами и одержали над ними победу. Мой

староста показывал мне с гордым удовольствием место его военных подвигов.

Захле на горе, в виду Анти-Ливан, внизу извивается речка. У меня вовсе нет

местных красок, имен урочищ н епомню, а записывать по пути скучно. Берега

реки обсажены высокими тополями - царство прохлады. Отужинав с шейхом,

лег спать. Тут было царство мух и мошек невидимых и неслышных - только

догадаешься о них, когда тайно и предательски впустят они жало свое в щеку

или веки, которые они особенно жалуют.



В среду, рано утром, отправился в Балбек. Дорога ровная как скатерть по

Балбекской долине, широко расстилающейся между двумя стенами Ливанской и

Анти-Ливанской. Она почти вся обработана. Жатва, луга, на коих пасутся

богатые стада. Шелковая мурава, на которую можно и прилечь. Сельчкие

картины, успокаивающие и освежающие чувства после судорожных сцен

истерзанной и ломаной природы утесов; тут можно пустить коня своего вскачь,

что я и сделал к неудовольствию спутников и проводников моих. Пришлось же

мне прослыть отчаянным наездником: я был всегда далеко впереди от каравана

своего. Долина простирается верст на 60 в длину и, судя по глазомеру, верст на

20 в ширину. Я порехал ее с небольшим в четыре часа, а казенная езда - шесть

часов.



О развалинах Балбека, после того, что было о них мною сказано,

говорить нечего, к тому же жарко и писать не хочется. Развалины сами по себе,

какие бы они ни были, для глаз и чувства моего, не имеют много приманки. Я

рад, что видел Балбекские развалины, но еще более рад, что на пути к ним

проехал часть Лванских гор и Балбекскую долину.



Природа, в каком бы виде она ни была, для меня всегда привлекательнее

зданий здравствующих и зданий развалившихся; но здесь любопытно и

поразительно видеть, что делали люди за несколько тысяч лет до нас, какими

громадами они поворачивали и какие памятники воздвигали. В сравнении с

ними наши монументальные здания - карточные домики и детские игрушки; а

Краевский толкует о прогрессе. Пришел бы он посмотреть на развалины храма

Балбека, посудить по нему, что должен был быть город, вмещавший в стенах

своих такое громадное здание. На какую высшую степень просвещения,

промышленности и художественности такое строение указывает, и сравнить все

это с опустением, невежеством и бедностью духовной и материальной, которые

овладели ныне этим местом.



Я два раза осматривал развалины: в первый день приеэда и во второй при

месячном сиянии. На другой день еще посвятил несколько часов на прогулку по

развалинам. Они обведены речкой. Вода пречосходая. К развалинам на ней

построена мельница. Под широкими сводами сучат веревки. Вот нынешняя

жизнь и значение некогда знаменитого и великолепного храма. В Трое и того не

найдешь. Впрочем, там найдешь Гомера и его "Илиаду", как в Гомере найдешь

Трою.



В Балбеке ночевал у мутрана, епископа, грека Нимского. Он спрашивал

меня о графе Остерман-Толстом.



Возвращаясь ночью от прилунной прогулки по развалинам, проходиои

мимо сада, где за стенами совершался мусульманский девичник, пели

предсвадебные песни и били в ладоши. Провожавшие нас турки и христиане

боялись долго оставаться на улице, чтобы не нарушать близким присутствием

нашим таинства женского сборища, которое признается у турков гражданской и

домашней святыней, неприкосновенной для мужчин и особенно для гяуров.



В четверг в 3 часа пополудни выехал я из Балбека; часу в 8-м вечера

возвратился в Захле. За полачса до селения выехал ко мне навстречу шейх в

красном бурнусе, соскочил с коня и с поклоном вложил мне в рот свою

курящуюся трубку - величайшая восточная учтивость, которая некогда

переводилась на Западе предложением понюхать табаку из табакерки. И тут и

там табак - символ приветствия. Если хорошо бы порыться в древних обычаях,

то, может быть, найдешь, что обычаи одни и те же, как мысли и понятия,

обходят с некоторыми изменениями круг земли и столетий.



Шейх провез меня по всей столице своей, вероятно, с мыслью удивить

меня ее обширностью и многолюдством, которое стекалось по пути его со

знаками почтения. А мнр хотелось проехать по другой стороне - низменной,

чтобы при вечерней прохладе и блеске звезд полюбоваться течением реки и

темной зеленью тополей. Но, несмотря на мои убеждения, которых он, впрочем,

не пноимал, я должен был переменить свою поэтическую прогулку на

торжественное, но прозаическое шествие по кривым и крутым улицам, мимо

мазанок и лачуг, и только с вершины прислушиваться к плеску струй,

разливавшихся в глубине оврага.



Вечером арабы пели, плясали передо мною род восточного канкана с

отрывистыми и угловаьыми телодвижениями. Мало-момалу плясун входит в

пассию, кидается, вскликивает, перегибает спину свою назад так, что, закинув

голову назад, чмокается сзади губами своими с одним из присутствующих и

изнуренный падает на свое место.



На другой день, в пятницу, худо выспавшись от нашествия

разноплеменных насекомых, отправился я в обратный путь в 5 часов утра. По

маршруту моему, этот перхеод разделен был на два дня. Так и лошади были

наняты; но я совершил его в один присест, к неудовольствию моих спутников и

к удивлению ожидавших меня в Бейруте не ранее пятницы. Около тринадцати

часрв был я на коне, с малыми остановками в конаке, чтобы выпить чашку кофе,

и к 7-ми часам, т.е. к обеду, был я в доме Базили.



Мой возвратный путь лежпл, или карабкался и корячился, по другим

горам. Путь такой же тяжелый и со всяким другим конем, не туземным или

тугорным, опасный; при солнечном сиянии ехал я часы по туманам, или

облакам, и проникнут был плавающей надо мной и вокруг меня влагой. Дороги

разглядеть не мог; но тут были нужны не мои глаза, а лошадиные.



По вершинам некоторых гор лежали снежные полосы, как у нас холсты

для беления по деревням. Горы еще тем нехороши, особенно для усталого

путника, который видит перед собою цель своего странствования, что эта

мнимая близость обманывает его зрение. С крыльями и легко бы долететь по

прямому направлению, но тут кружишься иногда час и более почти все на

одном месте, потому что крутизна скалы не дозволяет прямо спускаться, а

надобно лавировать.



В субботу пришел австрийский пароход; прибывший на нем из

Константинополя ... дал нам известие об отъезде Павлуши и другие

стамбульские вести. В воскресенье пришел русский бриг "Неандр" с

архимандритом Софониею и Галенкрю. У Базили обедали архимандрит,

капитан брига Рябинин и граф Бутурлин с сыном, променявший свое русское

графство, свои русские поместья и свою коренную личность на состояние не

помнящих родства и приписанных к Римской церкви. Итальянцами им не

бывать, разве потомкам их, а русскими они уже не суть. Если все это по

убеждению и для спасения души, то и прекословить нечего. В некотором

отношении можно иногда пожалеть о них, но еще более должны им

позавидовать, ибо временные блага принесли они в жертву.



В понедельник, в Духов день, аррхимандрит служил обедню в греческой

церкви. В отступнике Бутурлине замечательно много русского духа и вообще

русской складки. Он даже усердный читатель "Северной Пчелы" и говорил, что

по отъезде из Италии тоскует по ней. Ему известны и приснопамятны выходки

Булгарина против толстых журналов. <
Страница 51 из 52 Следующая страница