Петр Вяземский Старая записная книжка Страница 52

br>


Во вторник, к пяти часам пополудни, сели мы на австрийский пароход

"Шилд". Он был окрещен во имя Ротшильда, но Ротшильд не согласился быть

восприемником его, и пароход обезглавили. Дня два пред отъездом нашим дул

сильный ветер и раскачал море. До острова Родоса нас порядочно било, тем

более что машина не в соразмерности с величиною судна. Мы шли медленно,

узлов по пяти в час. Пароход новый, и деревянная обшивка его, хотя очень

щеголеватая, не обдержалась и не отселась. Никогда не слыхал я подобной

трескотни и скрипотни. Казалось, что все лопается, трескается и того и смотри

- распадется. Со всем тем в субботу, в 4-м часу пополудни, бросили мы якорь в

Смирнском рейде; и к 7 часам были мы уже заключены в свою карантинную

тюрьму.



На Смирнском рейде стоял французский пароход, отправляющийся в

Константинополь, - и на нем Ламартин. Если турецкое правительство не было

бы нелепо, то оно засадило бы Ламартина в каранитн, вместо того, чтоб дать

ему богатое поместье в своих владениях. Ламартин перевернул Францию вверх

дном и после того бежит из нее как кошка, когда напроказит и разбросает

посуду; а Диван, который ищет покровительства и милости Франции, оказывает

неслыханное благодеяние безумцу, от которого все партии во Франции

отказались и которого все равно обвиняют. Да и он хорош, устроив у себя

республику, христорадничает у потомков Магомета и записывается к ним, более

нежели в подданство, а в челядинцы, ибо идет питаться их милостынею и

хлебом.



На возвратном пути ничего замечательного не было. Плыли мы по

знакомой дороге и мимо знакомых островов, только приставая к некоторым, а

не выходя на берег, согласно с карантинными правилами. Либеральные врачи

воюют против карантинов, но они видят в них вопрос, более политический,

нежели вопрос общественного здравия, и негодуют на них как на стеснение

свободы человеческой - наравне с цензурой, с запретительными тарифами и

пр. и пр.



Дело в том, что, со времени учреждения турецких карантинов, о чуме в

Турции не слыхать. Это лучшее свидетельство в пользу карантинной системы

- разумеется, благоразумной и умеренной, а не произвольной и излишне

притеснительной. Что чума заразительна, что неограниченная свобода тиснения,

в своем роде, общественная чума, что безусловная свобоа торговли мечта

несбыточная, все это оказывается на практике вопреки человеколюбивых и

благодушных теьрий. Смирнский карантин очень порядочен - на берегу моря,

свежий ветер от него утоляет жар, и шум разбивающихся волн сладостно

пробуждает внимание. Комнаты просторны и чисты, вероятно, потому, что

султан на днях проехал через Смирну, и на всякий случай все в ней освежили и

побелили.



Точно то же делается и на святой Руси. Карантинная стража не пугает,

как в Одессе, своими смертоносными мундирами, забралами и проч. У нас все

переаолят. Между тем наблюдательность здешней стражи очень бдительна и

вовсе не докучлива. Я бросил бумажку из окна, и через несколько времени

пришел ко мне один из надзирателей и спросил меня: я ли бросил? На ответ

мой, что я, просил меня вперед не делать. Сошел в сад, подобрал все лоскутки

бумаги, апельсинные корки и бросил их в море.



Обедаем мы с августейшего стола, то есть обед наш готовится поваром

из Смирнской гостиницы Des deux freres Augustes (Два брата Августа). В

карантине с нами англичанин Робертсон, сын датского консула в Смирне с

женою, ребенком и братом, барон Шварц, баварец, наш иерусалимский спутник,

два немецких живописца и около ста человек разного сброда. Вечером турки

поют, играют в жгуты на дворе. Много в них живости и веселости. В то же

время другие турки обращаются к востоку и не смущаемые ни присутствием

нашим, ни играми своих братьев - с благоглвением совершают, под открытым

небом, свою вечернюю молитву. В числе стрражи есть турецкий офицер, балагур

и шутник; около него собирается кружок и потешается его рассказами и

разными выходками.



Вообще в Турции заметно равенство между различными степенями

состояния. Дух братства, вероятно, от того, что степень образованности, то есть

необразованности, почти всем общая. Вместе с тем много у них челядинства, и

турок, немного зажиточный, ничего сам не делает и окружен большей или

меньшей прислугой.



В среду (я сбился числами), при восхождении солнца, отворили нам

ворота нашей кпрантинной темницы. Множество барок было уже у берега. Все

бросились нагружать на них свою кладь, и через час никого уже не было в

карантине. Дул довольно сильный ветер против обыкновенного, ибо он

поднимается вообще не ранее десятого часа, - и море барашилось. Жене не

хотелось пасти это волнующееся стадо, и мы послали в город за porte-chaise

(носилками) и за лошадью, чтобы ехать берегом. Между тем море стихло, и мы

спокойно отправились в лодке, под охранением русского матроса,

поселившегося в Смирне. Остаровились мы по-прежнему в "Августейшей"

гостинице.



Был я у паши, московского знакомца. Он немного говорит

по-французски, помнит Пктербург и многие лица, которых он там знал, и

рааспрашивал меня о них. Его почитают приверженцем русской системы и

потому удаляют его от султана.



Султан заехал в Смирну вопреки маршрута, начертанного ему

министерством. Уверяют, что сераскир, другой его beau-frere (зять), умолял его

на коленях не заезжать в Смирну, пугая его болезнями, землетрясениями etc.

Но, если не удалось им помешать султану быт ьв Смирне, то успели они

ограничить пребывание его в ней несколькими часами, тогда как приготовления

и праздники устршены были на нескольпо часов. По всему видно, что паша в

оппозиции. Он очень худо отзывался об египетском паше, которого султан

видел в Родосе и от которого принял в подарок богатый пароход, чему

Галиль-паша будто верить не хотел, говоря, что это противно последнему

торжественному постановлению султана принимать подарки свыше стольких-то

ок (мер веса) винограда, груш etc.



Говоря о Ламартине, недавно проехавшем через Смирну, припоминал он

слова его в Палате депутатов, что Турция - это труп; и я сказал, что тогда

Ламартин - червь, который питается этим трупом, что очень рассмешило

пашу.



Я просил его держать построже своего нового помещика. Он отвечал

мне, что не боится его. Вообще пашу очень хвалят за деятельное и хорошее

управление. От него поехал я на Мост Караванов и опять не видал ни единого

верблюда.



Вместо пятниыц пароход отправился в четверг. К четырем часам

переехали мы на него в лодке, которую порядочно качал противный ветер, но

русский матрос перевез нас благополучно. На пароходе нашли мы знакомое

семейство муллы, бывшего в Иерусалиме, и очень дружно жили с гаремом его,

на пароходе, очень обходительным и даже не закутывающим лица своего. Ветер

был сильный и совершенно противный. Мы шли медленно, пароход скрипел во

всю мочь, но качка была сносная. Нервы мои сначала несколько

взбудоражились, но вскоре угомонились, и все обошлось благополучно.



Ночью остановились мы у острова Мителена и нагрузили на наш

пароход около ста сорока негров и негритянок, - более последних, которых

везли на продажу в Константинополь. Вот тебе и работорговля, против которой

так либерально толкуют и так либерально крейсируют на далеких морях и

которая здесь открыто пгоизводится под австрийским флагом. Впрочем, негры

эти казались очень покойны и даже веселы, лежа на палубе, как скотина. Их

ощупывали и осматривали, чтобы видеть, нет ли каких телесных пороков.

Охотники и знатоки определяли, каждому и каждой, чего тот или другая стоит.

Кажется, средняя цена от 1500 пиастров до 2000 и 2500. Но капитан парохода

говорил, что совершить покупку на пароходе он не дозволит.



Нас пугали усиления качки в Мраморном море, но ветер к вечеру утих, и

мы спокойно проспали последнюю ночь нашего плавания.



В субботу, 24 июня, к десяти часам утра, бросили мы якорь в красивом

Константинопольском рейде.



В том или другом восточном городе славятся в особенности

какие-нибудь плоды, например сидонские абрикосы (белокожие). Но вообще

нет для фруктов лучшего климата как Милютинские лавки. Здесь нет поры

зрелости для плодов. За неумением и неимением средств сохранить их в

холодном месте, срывают их с дерева зелеными, да и пора их кратковременна.

То их еще нет, то их уже нет. Восток роскошен только в тысяче и одной ночи.

Какая роскошь в стране, где женщины невидимки.



Буюкдере. Мы переехали сюда в дом Титова 28 июня. Утром в Пере

около 5 часов утра пробудило нас легкое землетрясение. Встал с постели. Все в

воздухе, на небе, на море, на земле было тихо и ясно. Волновалась одна

внутренность земли. Нас провожало из Перы землетрясение (8 апреля), и на

обратном пути почти встретило землетрясение. Неприятная мысль, что если

было одно землетрясение, почему не быть еще землетрясению завтра,

послезавтра и так далее. Землетрясения, по несколько пароксизмов в день, били

же, как лихорадка, Смирну в течение целого месяца.



Ламартин нанизывал фразы перед Фуад-эффенди о благоденствии

Турции, которую он не узнсет, так много подвигнулась она на дороге успехов и

улучшений. "Это огромный прогресс, настоящее воскресениее", - отвечал ему

Фуад, лукаво намекая на прежние слова Ламартина, который на трибуне

говорил, за несколько лет перед сим, что Турция это труп. Ламартин попал на

мель и закусил губы. Страница 52 из 52 Следующая страница