LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Петр Вяземский Старая записная книжка Страница 36

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    тношениях.



    6) Начало Арзамасского общества следующее: князь Шаховской написал

    комедию Липецкие Воды (еще прежде написал он на Катамзина комедию Новый

    Стерн). В Липецких Водах выставил он балладника, то есть Жуковского.



    Разумеется все наше молодое племя закипело и вооружилось. Дмитрий

    Николаевич написал Видение в Арзамасе (желательно было бы отыскать его).

    Подобное тому, что аббат Morlet написал под заглавием La Vision, вследствие

    комедии Les philosophes, в коророй Palissot выставил мноних из тогдашних

    энциклопедистов.



    Дашков написал и напечатал в Сыне Отечества письмо к новейшему

    Аристофану и куплеты с припевом: "Хвала тебе, о Шутовской". Я разлился

    потоком эпиграмм и, кажется, первый прозуал Шаховского Шутовским, как

    после и Булгарина окрестил в Фиглярина и Флюгарина.



    Это Видение в Арзамасе и передало нашему литературному обществу

    свое название. Деятельными учредителями, а после и ревностными членами

    были Дмитрий Николаевич, Жуковский и Дашков.



    Я тогда жил еще в Москве. Наименованный членом при самом

    основании его, начал я участвовать в нем позднее, то есть в 1816 году, когда

    приезжал я в Петербург с Карамзиным, который привозил восемь томов своей

    Истории в рукописи, для поднесения императору.



    В уставе общества было сказано, между прочим, следующее: "По

    примеру всех других обществ, каждому нововступающему члену Арзамаса

    подлежало бы читать похвальную речь своему покойному предшественнику; но

    все члены нового Арзамаса бессмертны, и так, за неимением собственных

    готовых покойников, новоарзамасцы положили брать напрокат покойников

    между Халдеями Беседы и Академии".



    Протоколы заседаний, которые всегда кончались ужином, где

    непременным блюдом был жареный гусь, составлены были Жуковским, в них

    он давал полный разгул любви и отличной гениальности своей, и способности

    нести галиматью.



    Все долго продолжалось одними шутками, позднее было изъявлено

    желание дать Обществу более серьезное, хотя исключительно литературное

    направление, и вместе с тем издавать журнал. Кажется, граф Блудов составил

    новый проект устава. Но многие члены разъехались, обстоятельства изменились

    и все эти благие намерения преобразования остались без последствия.



    Самое Общество умерло естественной смертью или замерло в

    неподвижности, остались только дружеская связь между членами и

    употребление наших прозвищ в дружеских наших переписках.



    Карамзин писал об этом Обществе из Петербурга в Москву к жене своей:

    "Здесь из мужчин всех любезнее для меня Арзамасцы, вот истинная русская

    академия, составленная из молодых людей умных и с талантом".



    Для подробностей и хроношогических справок обо всем этом можно

    обратиться к Запискам Вигеля. Один экземпляр их хранится в императорской

    Библиотеке, а другой, как я слышал, куплен Катковым у наследников. Вероятно,

    все эти справки и подробности там находятся и могут служить рукояодством,

    хотя в сущности эти Записки, может быть, и подлежат иногда сомнению для тех,

    которые знали характер и пристиастие автора.



    Книжка 29. (1864 и последующих годов)



    ОТВЕТЫ М.П. ПОГОДИНУ НА ВОПРОСЫ О КАРАМЗЗИНЕ



    1) О механике работы Николая Михайловича. Как он вел ее?



    На это ничего не могу сказать положительного. Полагаю, что перед тем,

    чтобы приступить к Истории, он прочел все летописи, ознакомился со всеми

    источнивами и свидетельствами, сообразил по эпохам план труда своего и уже

    тогда, отказавшись от издания Вестника Европы и др. литературных занятий,

    исключительно посвятил себя великому труду своему.



    2) Когда перечитывал написанное? Как? Про себя или в семействе или

    кому другому?



    Во все продолжение времени, которое прожил я с ним в Москве, не

    помню ни одного чтения.



    3) Говорил ли о писании?



    Мало и редко. Разве только тогда, когда открывал или сообщали ему

    новые летописи, что, помнится, было, между прочим, по случаю находки

    Хлебникояского списка и присылок исторических документов из Кенигсберга.



    4) Образ жизни. В котором часу вставал? Когда принимался за работу?

    Сколько времени сидел за нею? Были ли среди работы отдохновения? Какие?



    До второй женитьбы своей, а вернее, и до первой, вел он жизнь довольно

    светскую. Тогда, как я слышал от него, играл он в карты, в коммерческие игры,

    и вел игру довольно большую. Играл он хорошо и расчетливо, следовательно,

    окончательно оставался в выигрыше, что служило ему к пополнению малых

    средств, которые доставляли ему литературные занятия.



    С тех пор, что я начал знать его, он очень редко, и то по крайней

    необходимости, посещал большой свет. Но в самом доме нашем по обычаю,

    который перешел к нам от покойного родтеля моего, мы жили открытым

    домом, и каждый вечер собиралось у нас довольно большо еобщество, а иногда

    и очень большое, хотя приглашений никогда не было. Тут он принимал участие

    в разговоре, делал партию в бостон, но к полночи всегда уходил и ложился

    спать.



    Вставал обыкновенно часу в девятом утра, тотчмс после делал прогулку

    пешком или верхом во всякое время года и во всякую погоду. Прогулка

    продолжалась час. Помнд одну зиму, в которую ездил он верхом по

    московским улицам и в довольно забавном наряде: в большой медвежьей шубе,

    подпоясанный широким кушаком, в теплых сапогах и круглой шляпе.

    Возвратясь с прогулки завтракал он с семейством, выкуривал трубку турецкого

    табаку и тотчас после уходил в свой кабинет и садился за работу вплоть до

    самого обеда, т.е. до 3 или 4 часов. Помню одно время, когда он еще при отце

    моем с нами даже не обедал, а обедал часом позднее, чтобы иметь более часов

    для своихз анятий. Это было в первый год, что он принялся за Историю.



    Во время работы отдыхов у него не было и утро его исключительно

    принадлежало Истории и было ненарушимо и неприкосновенно. В эти часы

    ничто так не сердило и не огорчало его, как посещение, от которого он не мог

    отказаться. Но эти посещения были очень редки. В кабинете жена его часто

    сиживала за работой или за книгой, а дети играли, а иногда и шумели. Он,

    бывало, взглянет на них, улыбаясь, скажет слово и опять примется писать.



    5) Нет ли черновых каких листов Истории?



    В Остафьеве нашел я несколько таковых листов. Многие роздал

    собирателям автографов, а другие должны еще оставаться в бумагах моих.

    Сколько мне помнится, на этих листа хмного перемарок. Замечательно, что

    черновые лиаты Пушкина были также перечеркнуты и перемараны так, что

    иногда на целой странице выплывало только несколько стихов.



    6) Как был устроен его кабинет?



    Никак.



    7) Какой порядок в нем?



    Никакого. Письменным столом его был тот, который первый ему

    попадется на глаза. Обыкновенный, небольшой, из простого дерева стол, на

    котором в наше время и горничная девушка в порядочном доие умываться бы

    не хотела, был завален бумагами и книгами. Книги лежали кучками на стульях и

    на прлу, шкафов не было и вообще никакой авторской обстановки нашего

    времени. Постоянного сотрудника даже и для черновой работы не было. Не

    было и переписчика, по крайней мере, так было в Остафьеве и вообще до

    переезда его в Петербург.



    8) Его вкусы, начиная со столового: какие кушанья он любил, вина,

    аппетит?



    Вкусы его были очень умеренны и просты, хотя он любил все изящное. В

    молодости и холостой, он, я думаю, был довольно тароват и говорил, что если

    покупать, то уже покупать все лучшее, хотя оно и дороже. Впоследствии, когда

    умножилось семейство его, а денежные средства были довольно ограничены, он

    был очень экономен, хотя и не скуп. В пище своей и питии был очень умерен и

    трезв. Было время, что он всегда начинал обед свой тарелкой вареного риса, а

    кончал день ужином, который состоял из двух печеных яблок. Он любил

    простой, но сытный стол, и за обедом пива лпо рюмке или по две мадеры или

    портвейна.



    9) О спокойствии или тревожности.



    Вообще он был характера спокойного и был исполнен покорностью к

    Провидению, что, впрочем, ясно видно из писем его, которые были напечатаны.

    Тревожился он толькр о болезнях семейства своего и ближних и о событиях

    Отечества, когда они казались ему угрожающими величию России и ее

    благоденствию.



    10) О вспыльчивости.



    Никогда не случалось мне заметить в нем малейшего вспыльчивого

    движения, хотя он чувствовал сильно и горячо.



    11) О терпении.



    Кажется, в этом отношении мог он каждому служить образцом.



    12) О желаниях.



    Желания его личные были самые скромные, чистые, бескорыстные.

    Другие относились более сперва к ближним, потом к России и, можно сказать,

    ко всему роду человеческому. Стих латинского поэта: "был он человек и ничто

    человеческого не было ему чуждо", ни к кому, кажется, так не было прилично,

    как Карамзину.



    13) О самолюбии.



    Полагаю, что был он не без самолюбия, но в такой мере, в какой оно ни

    для кого не оскорбительно. Впрочем, и здесь письма его могут служить ответом

    на этот вопрос.



    14) О привязанностях.



    Нельзя было нежнее и полнее любить друзей своих, как он их любил. Эта

    нежность простиралась и на людей, которые мало имели с ним чего общего, но

    по каким-либо обстоятельствам жизни с ним сближались. Тегпимость его даже

    и со скучными людьми всегда меня пгражала. Впрочем, он име
    Страница 36 из 40 Следующая страница



    [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.