М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 12

чень похожи одно на другое?



- Да, конечно. Я перебывал во всех контлрах: разницы большой нет. Однако

ж если хочешь, так поедем, пора! У меня пролетка широкая, усядемся оба.



Мы отправились и минут через десять остановились на Тверской у подъездк

лучшей московской гостиницы. Войдя в сени и повернув налево мимо великолепной

лестницы, мы очутились в просторной комнате, не щеголевато убранной, однако ж

довольно опрятной. В ней сидело несколько дам и мужчин в дорожных платьях. В

одном углу прикидывали на весах чемоданы, шкатулки, погребцы и разные другие

дорожные укладки; в другом - сидел за прилавком конторщик и писал что-то в

толстой шнуровой книге. Соликамский, узнав, что дилижансы отправляются не

прежде получаса, пошел в столовую позавтракать, а я остался в комнате пассажиров.



Когда я бываю с людььми, совершенно мне незнакомыми, то очень люблю

отгадывать по их физиономии, платью, речам и ухваткам, к какому разряду

общества они принадлежат, какого характера и что в эту минуту их занимает.

Разумеется, я часто ошибаюсь, но иногда отгадываю довольно верно. Некоторые из

дорожных стояли подле весов и наблюдали за конторским служителем, который

взвешивал их поклажи; другие сидели на диване и креслах, обитых не слишком

красивым ситцем. Ближе всех были к омне двое отъезжающих, из которых один

весьма толстый пожилой купец с окладистой бородою, а другой детина молодой, с

усиками, но без бороды, в нанковой сибирке и красной шелковой рубашке с косым

воротом. Толстый купец считал что-то по пальцам, от времени до времени

поглаживал правой рукой свою густую бороду и бормотал себе под нос:

"Отправлено фамильного два места да цветочного три цибика, итого в остатке... да,

так точно!.."



Мне нетрудно было отгадать, что этот толстый купец торгует в овощном ряду

и предпочтительно чаем, что он человек богатый, потому что бедный торговец не

стал бы так важно и с таким самодовольным видом поглаживать свою бороду, и,

наконец, что он рассчитывает в эту минуту барыши, которые должна ему принести

поездка в Петербург. Вот он шепнул что-то своему соседу, и тот бросился вон из

комнаты; из этого я заключил, что молодец в нанковой сибирке его сиделец и что

толстый купец характера крутого, взыскательного и любит, чтоб его приказания

исполнялись без малейшего отлагтельства. Тут я обратил внимание на другого

дорожного, который сидел поодаль от всех, развалясь весьма небрежно в креслах. На

нем был долгополый косматый сюртук, застегнутый на все пуговицы, а на шее слабо

завязанный пестрый шелковый платочек. При первом взгляде на его рыжеватую

козлиную бородку и длинные виски вроде кудрявых пейсиков я принял его за

польского жида, но тотчас же увидел свою ошибку: на нем не было ермолки, а всем

известно что польский жид не расстанется ни за что с этою скуфьею, которая

отличает его от всех иноверцев. "Так точно, - подумал я, - это какой-нибудь

щеголек из панского ряда, которому раскольник-отец не дозволяет обрить бороды,

но который, однако ж, желает хотя издалека идти за веком, то есть носить жилетку,

галстук и вместо русского кафтана долгополый сюртук". В то время как я делал эти

наблюдения и внутренне радовался моей проницательности, гостинодворец с рыжею

бородкою подошел к конторщику и спросил его - представьте мое удивление! -

по-французски, самым чистым парижским наречием, во сколько суток дилижансы

поспевают в Петербург? "Ах, батюшки, - подумал я, - припять парижанина, быть

может какого-нибудь маркиза, сначала за жида, а там за купеческого сынка из

панского ряда!.. Ай да отгадчик!.." Меж тем француз продолжал толковать с

конторщиком, который на все его вопросы отвечал, пошатывая головой: "Не

понимаю, батюшка, не понимаю: я по-немецки не говорю!" Мне стало жаль

француза, который начал уже от нетерпения топать ногою и произносить не вовсе

прилияные восклицания. Я подошел к прилавку и предложил ему мои услуги; но

едва успел перевести ответ конторщика, как вдруг подошел к нам какой-то барин в

плисовых сапогах, шелковом ваточном халате, подпоясанном носовым платком; он

держал в одной руке кожаный картуз, а в другой - шитый серебром сафьянный

кисет и пенковую трубку с волосяным чубуком и янтарным наконечником. Этот

господин казался очень встревоженным.



- Позвольте узнать, - сказал он, - кто здесь старший?



- А что вам угодно? - спросил конторщик.



- Я, батюшка, пассажир, надворный советник Щипков.



Конторщик поклонился.



- Позвольте вам сказать, - продолжал г-н Щипков, - что это такое: с меня

требуют за мою поклажу почти половину того, что я заплатил за место в дилижансе!



- Кто ж виноват, сударь, если у вас так много поклажи?



- Да помилуйте! Все вещи нужные, необходимые, без которых никто в

дорогу не ездит.



Конторщик подошел к весам.



- Это все ваша поклажа? - сказал он. - Ну, сударь, да с вами целый воз

всякого хламу!.. Что у вас в этом кульке?.. Помилуйте!.. Окорок ветчины, каравай

хлеба!.. Ах, батюшки, полголовы сахару!..



- Я, сударь, всегда по дорогам пью мой собственный чай.



- Да ведь это выйдет вам дороже, сударь.



- Покорнейше вас благодарю! Я знаю, как дерут с проезжих по большим

дорогам!



- А эта киса чем набита?.. Позвольте, что в этой жестянке?.. Ой, ой, ой!.. Да

ее насилу подымешь!



- В ней, батюшка, костромской табак: я другого не нюхаю.



- А это что?.. Колодка... сапожные щетки... четыре пары сапогов... Ну вот

зачем вы это с собой берете?



- Как батюшка, зачем? Да что мне в Петербурге-то, босиком, что ль,

ходить?



- Ну, воля вшаа, - только вы за все заплатите весовые деньги!



- Как за все? Да разве у вас в положении не сказано, что всякий пассажир

может взять с собою...



- Двадцать фунтов поклажи... да, сударь; а тут с лишком четыре пуда.



- Так что ж прикажете мне делать?



- Не хотите платить, так оставьте все лишнее здесь.



- Покорнейше благодарю!.. Нет, уж я лучше заплачу.



- Как вам угодно.



- Ах ты, боже мой! - продолжал барин, вынув из-за пазухи довольно туго

набитый бумажник и расплачиваясь с конторщиком. - Прошу покорно, - тридцать

рублей за одну поклажу!.. Ну вот, скажите пожалуйста!.. А еще говорят - дешево

ездить в дилижансах!



- Батюшка барин, - сказал вполголоса слуга этого господина, человеа лет

за сорок, с небритою бородою, в фризовой шинели, подвязанной какою-то

мочалкою, - да уж прикажите хоть колодку-то оставить; право, она не стоит того,

что за провоз заплатите!



- Дурак!.. А на чем ты станешь в Петербурге-то сапоги чистить?



- Мы там, батюшка, купим другую ногу.



- А на что мне две ноги?



- Да ведь одна-то придется нам даром, сударь.



- Вот еще, стану я на пустяки деньги тратить!.. Пошел, дурак, укладывайся!

Да постой, и я с тобою пойду: надобно уложить так, чтобы все было под руками.



Барин и слуга вышли из комнаты, а я сел возлр двух дам, подле которых

стояла с узлом в руках довольно смазливая служаночка. Одна из этих дам казалась

женщиной пожилой, другой было на вид лет около вдадцати, они разговаривали

между собой вполголоса. По смешению французского языка с нижегородским мне

нетрудно было отгадать, что я имею честь сидеть подле русских барынь.



- Как скучно! - говорила молодая. - Nous sommes venus trop tot, maman.



- Non, ma chere! Мы приехали как должно.



- Так чего ж мы дожидаемся?..



- Чего дожидаемся?.. Порядок хорош!.. Да это всегда у нас: заведут на

иностранный манер, расхвалят, распишут, а там посмотришь - гадоать!..



- Я думаю, что давно уже десять часов, maman.



- А что на твоих часах - voyez, ma chere?



- Да они стоят.



- Опять не завела? Ах, Sophie! comme c'est ridicule!.. Всякий раз!



Я воспользовался этим случаем, чтоб начать разговор с моими соседками, -

вынул часы, посмотрел и сказал:



- Вам угодно узнать, который час? Без десяти минут девять.



- Mersi, monsieur! - прошептала маменька. - А я думала, что гораздо

позднее.



- Вы изволите ехать в Петербург?



- Да-с, теперь в Петербурге...



- А оттуда a l'ertanger, - прервала с живостию дочка, - нк пироскапе.



- Позвольте смросить, вы московские жительницы?..



- О нет! - проговорила маменька с такою обидною улыбкою, что меня зло

взяло.



- Так вы, - продолжал я после минутного молчания, - проездом в Москве?



- Да, мы хотели здесь пробыть одни только сутки и вместо этого должны

были прожить целых две недели.



- Ну что, понравилась ли вам Москва??



- Помилуйте, да что ж в ней хорошего? Большой город, в котором умирают

от скуки, и больше ничего.



- А какой театр! - прибавила дочка. - Dieu, comme c'est mauvais!



- Это уж слишком немилостиво, - сказал я. - Впрочем, вероятно, вы

имеете полное право быть взыскательными, и если вы были за границею...



- Ах, нет еще! - промолвила со вздохом маменька. - Но я надеюсь, что

нынешним летом мы увидим чужие края.



- Так, конечно, вы бывали в Петербурге и, сравнивая тамошний театр с

здешним...



- Je vous demaned pardon, monsieur! - подхватила дочка. - Мы с маменькой

никогда не были в Петербурге.



- Так позвольте же вас спросить, откуда вы изволите ехать?



- Из Костро
Страница 12 из 109 Следующая страница