М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 44

нет

никакой словесности, но, извинире моему любопытству, я желал бы знать, кто

возложил на вас эту миссию?..



Наянов. Мое собственное твердое убеждение...



Рыльский. Что вы к этому призваны - очень хорошо, но, вероятно,

Ломоносов, Державин, Карамзин и все те, которых вы называете бездарными,

думали то же самое.



Наянов. И очень ошибались.



Рыльский. А вы не ошибаетесь?



Наянов. Не знаю, ошибаюсь ли я, но ттлько, во всяком случае, могу вас

уверить, что никогда не кривлю моей душою и ни за что в мире не назову дурного

хорошим, а хорошего дурным.



Рыльский. Полно, так ли?.. Вот, например: за что вы так жестоко нападаете

на Луцкого, говорите с таким презрением о его прекрасном таланте?



Наянов. Помилуйте, и вы это называете талантом! Ничтожный подбиратель

рифм, пошлый и водяный до невероятности!.. Да он не годится даже в альбомные

стихотворцы; его настоящее назначение писать конфектные билетцы.



Рыльский. Однако ж его читают.



Наянов. Да, мжоет быть, и у него есть читатели - в фризовых шинелях.



Рыльский. Извините, я ношуу суконную, а читаю его с наслаждением, и,

право, знаю много людей, которые разделяют это мнение.



Наянов. Что ж? И это быть может: у кого нет прияталей!



Рыльский. Ну, воля ваша, а вы к нему несправедливы. Сегьдня еще он

читал мне новые свои стихи - прелесть!



Наянов (с нкоторым беспокойством). Сегодня?.. Да разве он здесь?



Рыльский. Проездом из Тифлиса. Он препоручил мне напечатать здесь, в

Москве, собрание своих стихотворений, отдал мне свой портфель, и я, перебирая в

нем бумаги, нашел одно распечатанное письмо на его имя, которое совершенно

противоречит вашим словам, господин Наянов. Я взял это письмо с собою, чтоб

отдать его Луцкому, да как-то не успел сегодня с ним повидаться.



Наянов (смотрит на свои часы). Скажите, как поздно! Двенадцатый час!



Рыльский. Это письмо со мною. Позвольте мне его прочесть, Авдотья

Ивановна. Оно очень коротко и, уверяю вас, чрезвычайно любопытно.



Авдотья Ивановна. В самом деле?.. Прочтите, Артемий Захарьич,

прочтите!



(Рыльский вынимает из бокового кармана письмо.)



Наянов (тихо Ералашному). Я не хочу здесь ни минуты оставаться.

Поедемте!



Ералашный. Извольте!



Рыльский (читая письмо). "Милостивый государь Андрей Михайлович" -

это имя Луцкого...

Наянов (вставая в одно время с Ералашным). Извините, мне и Неофиту

Платоновичу нужно ехать.



Авдотья Ивановна. Помилуйте, куда так поздно?.. Мы будем сейчас

ужинать.



Наянов (раскланиваясь). Право, нельзя!.. Мы дали слово!.. (Уходит вместе с

Ералашным.)



Авдотья Ивановна (вставая). Позвольте вас поблагодарить... Ушли!..

Что это сделалось с Наяновцм?.. Уж не рассердили ли вы его, Артемий Захарьич?

Отчего он вдруг так заторопился?..



Рыльский. А вот вы сейчас увидите отчего... Не угодно ли вам выслушать

это письмо?.. (Читает.) "Милостивый государь Андрей Михайлович! Совершенное

отсутствие всякого достоинства, детские взгляды и невыносимая пошлость всех

наших периодических изданий побудили меня принять на себя редакцию журнала,

хотя несколько похожего на журнслы европейские. Мой "Вестник Запада" будет

выходить книжакми по декадам, то есть через каждые десять дней. В обширном его

объеме будут заключаться: словесность, науки, искусство, художество, политика,

статпчтика, история, археология, критика, юмористика, одним словом - всё. Для

приведения и исполнение этого истинно европейского предпииятия мне необходимы

пособие и соучастие наших первых отечественных писателйе. Вот почему,

м илостивый государь, я обращаюсь к вам со всепокорнейшею моею просьбою: не

откажитесь украсить вашим знаменитым именем пеервую книжку моего журнала. Я

многого не смею от вас требовать: самые мелкие произведения вашего

очароватрльного пера носят на себе отпечаток гениальности; я буду доволен всем.

Во всяком случае, не откажите мне хотя в одном: позвольте в объявлении о моем

журнале поставить имя Луцкого первым в списке всех моих сотрудников. С

чувством глубочайшего уважения к самобытному и прекрасному таланту вашему

честь имею навсегда остаться вашим покорнейшим слугою. Варсонофий Наянов".

(Общее удивление.)



Авдотья Ивановн. Как, это письмо писано Наяновым к Луцкому?



Рыльский. Ну да! Вы знаете руку Наянова, посмотрите сами..



Авдтоья Ивановна. Да, точно, это его рука!.. Так за что ж он теперь...



Рыльский. За то, что Луцкий отказался от предложенной чести и не

приалал ему стихов.



Суховольская. Ну, это не очень благородно!



Голос из толпы мыслителей. Это даже подло!



Букашкина. Comme c'est ignoble!



Гуськов. Прошу покорно!.. Ну, хват!



Рыльский. Вот вам этт добросовестный критик, который ни за что в мире

не назовет дурное хорошим, а хорошее дурным; который, не имея никаких прав на

уважение и доверие своих читателей, ругает все...



Авдотья Ивановна. Да, конечно, и я скажу: он слишком желчен.

Приговоры его так резки!.. А впрочем, что ж такое?.. Ну, если в самом деле это его

миссия?..



ыРльский. И, полноте, Авдотья Ивановна! Да этак, пожалуй, каждый

задорный бурлак вообразит, что у него есть миссия обижать всякого, кто не поднес

ему вина.



Гусоков. Все так, Артемий Захарьич, а воля ваша - бойкое перо, сударь,

бойкое!



Рыльский. Послушайте, Федор Федорович, если б это говорили одни вы,

так я бы только засмеялся, но, к несчастию, много есть люде, которые повторяют

вместе с вами: "Ну, как он отдплал! Бойкое, сударь, перо, бойкое!" А эти

журнальные кулачные бойцы того ттлько и добиваются. Право, грустно, когда

подумаешь! Посмотрите, например, как соседи наши, немцы, любят и уважают

своих родных писателей. А мы... Да что и говорить об этом! Каждый литературный

торгаш, желающий забросать своей природной грязью творение истинного таланта,

менее или более, а непременно найдет отголосок в наших обществах; как же ему не

подумать, что он подлинно великий критик и непогрешающий судия нашей

словесности, когда вместо общего презрения он часто встречает одобрительную

улыбку и слышит похвалы вроде той, которою вы сейчас почтили господина

Наянова!



Гуськов. Однако ж, Артемий Захарьич, если какой-нибудь, по словам

вашим, литературный торгаш на всех нападает, а никто не защищается и все молчат,

так, извините, - и я подумаю, что этот торгаш прав и что все люди просвещенные

уважают его мнение.



Рыльский. В самом деле?.. А если, например, в публичный сад, заведенный

для хорошего общества, ворвется какой-нибудь трубочист и все опрятно одетые

люди будут сторониться, даваать ему дорогу и никто не решится вытолкать его вон из

саду, так вы скажете, что эти люди его уважают?..



Гуськов. Ну, если не уважают, так боятся.



Рыльский. Не его, Федор Федорович, а сажи, которою он запачкан.



Гуськов. Ого, как вы поговариваете! Да позвольте спросить, Артемий

Захарьич, на кого вы это намекаете и каких людей изволите называть

литературнями торгашами?



Рыльский. Да тех, которые торгуют и совестью, и своим пером.



Гуськов. Ну, то-то же, смотрите!.. Вы сами когда-то сочиняли и печатали.

Помните, что я вам рассказывал о нашем предводителе?.. Как узнают про ваши речи

да примут на свой счет...



Рыльский. А кто может принять на свой счет то, что я говорю?.. Я ни на

кого не указываю, не называю никого по имени.



Гуськов. Ох, батюшка Артемий Захарьич! Не поможет вам это, - право,

беду наживете! Или вы по знаете русской поговорки: "Зачем звать вора по имени,

закричи: "Мошенник" - разом откликнется".



Слуга (растворяя обе половинки дверей). Кушанье готово.



Авдотья Ивановна. Милости прошу! (Все встают.)



Лычкин (просыпаясь от шума). Браво, мосье Наянов, браво! C'est charmant!

(Все смеются и уходят.)



V

ВАНЬКА



На лихом извозчике недалеко уедешь, а на

ваньке хоть в Питер ступай.

Народная поговорка



Почему все дешевые извозчики, которые появляются в Москве зимой, а

исчезают летом, называются ваньками? Неужели потому, что первый крестьянин,

который задумал покинуть зимой свою деревню и приехать в Москву извозничать,

назывался Иваном?.. Или не потому ли, что крестьяне вообще любят это имя и что

почти всегда из трех мужиков, взятых наудачу, один называется Иваном? Впрочем,

как бы то ни было, а мы привыкли уже называть ванькою каждого крестьянина,

который зимой приезжает из деревни извозничать в Москве. Не так еще давно

водились у нас и летние ваньки, их экипажи были довольно уютные тележки и

волочки, то есть небольшие роспуски, весьма похожие на роспуски ломовых

извозчиков, только несравненно менее. Теперь они исчезли совершенно, и

рессорные дрожки, начиная от смиренного калибера до роскошных пролеток,

остались единственным экипажем всех летних московских извозчиков, из которых

самый оборванный и запачканный не откликнется вам, если вы назовете его

ванькою; точно так же, как и всякий градской сторож, хотя несколько уважающий

самого себя, не станет отвечать, когда вы осмелитесь назвать его не часовым, а

будочником. Всех московских извозчиков можно разделить на два разряда: на ванек,

приезжающщих из деревень зимою, и постоянных извозчиков, которые зан
Страница 44 из 109 Следующая страница