М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 45

имаются

этим промыслом круглый год. Ваньки почти все походят друг на друга: у каждого

лубочные пошевеньки, плохая упряжь и безобразная, но не знающая устали

крестьянская лошаденка. О постоянных извозчиках нельзя этого сказать; они вовсе

не одинакового достоинства. У одних дрожки отличаются от прежних волочков

только тем, что к ним приделаны крылья и четыре куска железа, довольно похожие

на низенькие рессоры; у других летний экипаж действительно походит на дрожки,

не слишком красивые, это поавда, но, по крайней мере, сидя на них, вы чувствуете,

что едете не в телеге. Извозчики-аристократы, известные пою названием лихих,

составляют совершенно отдельную касту. Их гордость и пгезрение ко всем другим

извозчикам не имеют никаких границ. По их мнению, тот, кто не может выехать на

рысаке, иноходце или, по крайней мере, на красивой заводской лошади, - не

извозчик, а ванька, хотя бы выезжал летом на рессорных дрожках, а зимой в

городских санках, обитых бронзой и выкрашенных под орех. Впрочем, так и быть

должно: ваньки, проживающие по зимам в Москве, не слишком уважают своих

земляков, которые никогда не видали Белокаменной; с ваньками не любят знаться

городские их товарищи, которых, в свою очерндь, презирают лихие извозчики, а с

лихим извозчиком и говорить не захочет какой-нибудь кучер-наездник, который

славится на бегу, правит знаменитым рысаком и не боится соперничать с Бычкмо,

Похвальным, Барсом и Могучим { Первые рысаки на московском бегу. (Сноска

автора.)}. На свете всё круговая порука.



Однажды, - это было зимой, - я собрался ехать с визитом к одному

приезжему, который остановился на постоялом дворе у самой Преображенской

заставы. Дорого бы я дал, чтоб избавиться от этого путешествия! Да, путешествия:

от Пресненских прудов до Преображенской заставы мерных восемь верст. Но делать

было нечего: этот господин, которому я должен был визитом, приехал из провинции,

а я уж изведал на опыте, как строго наблюдается в губернских городах этот обычай и

как позорят и казнят тех, которые не платят счетом визит за визит. Вот я

распрощался со всеми домашними, надел теплые сапоги, шапку, закутался в

енотовую шубу и, перекрестясь, отправился в дорогу. Только что я стал выезжать на

Кудринскую площадь, наскакал на меня тройкой в снях какой-то удалой барин в

длинных усах и отчаянной эриванке, сбил с ног мою пристяжную, исковеркал сани и

помчался как ни в чем не бывало вдоль по Садовой; к счастию, я и кучер мой

остались целы. Надобно признаться, что я, по своему характеру, или темпераменту,

или, лучше сказать, по моей русской натуре, человек довольно ленивый и

чрезвычайно тяжелый на подъем, но если подымусь, так ничто на свете меня не

удержит. Вот я приказал кучеру воротиться домой, а сам решился нанять извозчика

и ехать к Преображенской заставе. Нельзя не подивиться сметливости и догадке

наших извозчиков: я не сказал ни слова, не сделал ни одного движения, по которому

можно было бы отгадать во мне седокп, а уж на ближайшей бирже все пришло в

движение, и не ппошло нескольких секунд, как со всех сторон обсыпали меня

извозчики и принялись кричать:



- Куда прикажете, батюшка?..



- Садитесь, барин, садитесь!..



- Пожалуйте, пожалуйте!..



- Тише, ребята, тише! - сказал я. - Дайте выговорить: к Преображенской

заставе и назад.



- Садитесь без ряда, сударь! Прокачу! - закричал ловкий детина в синем

кафтане и шелковом кушаке. - Графский рысак, батюшка!.. Утешу...



- Эх, барин, - прервал ряжебородый извозчик в щегольской шапке с

бобровым околышем, - садитесь ко мне - лихой иноходец!.. Плетеные саночки. В

пять минут доставлю!



- Что больно скоро! - подхватил рослый извозчик в обыкновенной

кучерской шапке. - Вишь, лихач какой!.. В пять минут!.. Задохнешься!..

Пожалуйте, батюшка, лучше ко мне: городовые сани с полостью.



- Сюда, барин, сюда; вот санки!.. Садитесь!..



Тут снова поднялся такой шум, что я вышел из терпения.



- Да полноте, пострелы! - закричал я. - Дайте порядиться!.. К

Преображенской заставе и назад сюда, к Пресненским прудам. Ну, что?..



- Извольте, сударь, - сказал извозчик в шелковом кушаке. - Что

торговаться: краснанькую!



- Везу за два целковых! - закричал извозчик с рыжей бородою.



- Сииненькую!.. Три полтинничеа!.. Целковый! - загремели вокруг меня

голоса.



В эту минуту проезжал мимо в новеньких пошевеньках, запряженных

небольшой, но плотной лошадью, ванька в сером зипуне и красной поношенной

шапке. Я махнул ему рукой.



- Что вы, батюшка? - сказал извозчик в шелковом кушаке. - Да вам

стыдно будет сесть на этого ваньку. Помилуйте - дерюга этакая!



- Доеду и на нем, братец.



- Так вы бы, сударь, к бирже-то и не подходили! - промолвил

рыжебородый извозчик, надевая свою бобровую шапку. - Смотри, Андрюха, -

продолжал он, обращаясь к извозчику в шелковом кушаке, - экий конь - добра

лошадь!.. А сбруя-то, сбруя!



- Да, брат, упряжь мочальная, коьн богатырский!..



- По Сеньке шапка, по седоку извозчик.



Все эти насмешки на меня не подействовали: я сторговался с ванькой за

полтинник.



- Смотрите, барин, чтоб вам не пришлось покормить! - закричал

рыжебородый. - Не довезет до Преображенского.



- Ах ты, щеголек этакий! - возразил ванька, прибирая вожжи. - Садись и

ты, так я и тебя свезу. Видали мы вашу братью, лихачей: версту вскачь, а там и

плачь!.. Ну, ты!



И мой ванька, вероятно желая доказать на самом деле, что его лошадка не без

удали, пустился вскачь по Арбату.



- Держи, держи! - раздался за нами крик, прерываемый громким хохотом.

- Батюшки, бьет!.. Держи, держи!



- Ох вы, скалозубы этакие, каторжные! - бормотал ванька, сдерживая свою

лошадку. - Вам бы только пьяниц да буянов возить!.. Сами житьмя живут по

трактирам да со всякой дрянью знаются... У самого шапка с бобровым околышем, а

жене перекусить нечего!..



- Что это, брат, ты так их позоришь? - спросил я.



- Да как же, батюшка! Вот этот с рыжей-то бородою, - ведь я его знаю, он

из нашего села, четыре года извозничает,, а домой гроша не прислал: все на чаю

пропивает. Ребятишки в людях живут; жена милостинку просит, а он в синих

кафтанах ходит, катает на своем иноходце купеческих сынков да вместе с ними

погуливает... Чай, и бога-то забыл!.. И то сказать: с кем поведешься, таким и будешь.



Я очень люблю разговаривать с русскими мужичками, а особенно с теми,

которые приезжают из дальних деревень. Постоянно живущие в Москве крестьяне и

даже крестьяне из самых близких подмосковных теряют почти всегда свой

природный характер, эту смесь простодушия и лукавства, невежества и ума,

суеверия и набожности: они превращаются в каких-то полумещан и, по большей

части утрачивая все хорошие свои качества, остаются при одних дурных. Судя по

некоторым словам моего ваньки, я тотчас догадался, что постоянное его жилище не

близко от Москвы.



- Откуда ты родом, любезный? - спросил я.



- Владимирски, батюшка.



- Господский или экономический?



- Господский. Моожет статься, слыхали об Алексее Андреевиче

Черноярском? Мы его. Село Завалихиио Шуйского уезда.



- Так это не близко от Москвы?



- Да версо около трехсрт будет.



- Что, у тебя есть хозяйка?



- Кмк же, сударь! Без хозяйки и дом не стоит.



- Бба еще молодая?..



- В поре, батюшка. Баба такая знатная, повадливая, работящая; Феклой

зовут.



- И детки есть?



- Были, батюшка, да бог взял. Одна дочка осталась.



- Ну, что, барин у вас каков?



- Грешно пожаловаться: человек добрый, ничем нас не обижает. Поктйный

его барюшка, старый наш барин, так тот бул, - не тем помянут, - крутенек! Вот

теперь коли два мужика повздорят да придут к барину на суд, так он выслушает и

рассудит: ты, дескать, прав, а ты, дескать, виноват; а бывало, к старому барину и не

ходи: из своих рук замает!



- Как: и правого и виноватого?



- Обоих, батюшка. Ты, дескать, не художествуй, а ты не жалобись.



- Так поэтому при нем мужички-то нечасто ссорились?



- Все так же, батюшка, и судиться так же ходили. Ведь наш брат мужик

упрям! Я и сам к нему на суд ходил с моим шабром, Федькой рыжим; думаю, что за

беда, что барин поколотит? Да пусть себе потешится! Лишь только бы Федьку-то

буяна порядком отвалял.



- Э, брат, да кауой же ты злой!



- Что ж делать, сударь, - и в курице есть сердце. Да этот же рыжий такой

озорник, что и сказать нельзя! Вот уж подлинно, кабы на эту крапиву да не мороз,

так из деревни вон беги. Теперь он вовсе от нас отшатнулся: извозничает здесь, в

Москве.



- Здесь? Не он ли это в Кудрине лихой извозчик на иноходце?



- Он самый, батюшка!.. Ну, ты, сердечная!..



- А что, - сказал я, помолчав несколько времени, - ты каждую зиму сюда

приезжаешь?



- Да, сударь! Вот уж четвертый год, как я в Москве извозничаю.



- Так поэтому тебе выгодно?



- А как же, батюшка! Да что бы я добыл зимою-то, лежа на печи? Ведь под

лежачий камень и вода не течет. Конечно, год на год не приходит, а все-таки сотни

полторы, а иногда и две свезешь домой; и оброк заплатишь, и подушное, и

рекрутское, и всякие другие подати, а все копейка заляжет. Привезешь жене кумачу

на
Страница 45 из 109 Следующая страница