М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 61

адея свободно

двумя, а часто и тремя иноземными языками, не стыдятся говорить, и гочьрить

прекрасно, на четвертом, то есть на своем собственном. А в провинции найдутся

такие барыни, которые в присутствии столичного жителя скорее решатся говорить

по-чухонски, чем вымолвить два слова на своем природном языке. Впрочем, это

происходит по той же самой причине, по которой наши провинциальные барыни, а

особливо в отдаленных губерниях, носят платья и материи, вышедшие из моды. До

них еще не дошло, что в наших столицах давно уже перестали щеголять незнанием

русского языка. Вообще отличительная черта в характере провинциалов есть

какое-то почти детское легковерие относительно всего печатного, и в особенности

журналов. Разумеется, что каждый из них слепо верит только тому журналу,

который выписывает, - в противном случае он не знал бы, чему и верить; но зато

избранный им журнал становится для него совершенным оракулом. Одна очень

любезная женщина говорила со мною всегда по-русски, без всякого смешения

"французского языка с нижегородским". Вдруг она начала отпускать ни к селу ни к

городу целые фразы на французском языке.



Я удивился.



- Что ж тут странного? - сказала она. - Посмотрите, что напечатано в

моем журнале! В нем доказывают, что нам говорить инпче невозможно, и дмже

называют мещанами тех, которые желают, чтоб мы изъяснялись по-русски, не

примешивая к нашему разговору французских фраз.



Муж этой госпожи, барин очень добрый, также на основании какого-то

журнала вообразил себе, что человек просвещенный должен говорить таким

странным языком, чтоб его не понимали ни иностранцы, ни русские. Я принялся

было доказывать жене, что мнение одного журналиста не может быть законом для

всех; что если в целом мире каждый народ говорит своим родным наречием, без

примеси французских фраз, то, вероятно, и мы можем обойтись без этого. Барыня не

стала меня и слушать. Я обратился к мужу и начал ему доказывать, что иностранные

слова с русским окончанием можно употреблять только в таком случае, когда в

нашем языке не найдется равносильного слова, которое выражало бы ту же самую

мысль.



- Вот, - говорил я ему, - французы взяли у нас слово "степь", да это

потому, что их "prairie" и "desert" вовсе не дают верного понятия о том безлесном,

но не песчаном, а поросшем травою огромном пространстве земли, которое мы

называем степью. И мы также должны усвоивать нашему языку только те слова, без

которых решительно не можем обойтись. К чему, например, вы называете гостиную

- салоном; говорите вместо всеобщего - универсальныф, вместо преувеличения-

экзажерация, вместо понятия - консепция, вместо обеспечения - гарантия, вместо

раздражения - ирритация, вместо посвящения - инисиация, вместо

принадлежности - атрибут, вместо отвлеченный - абстрактный, вместо

поразительно - фрапонтно и прочее. Поверьте мне, - продолжал я, - что,

употребляя без всякой нужды сотни подобных слов, вы вовсе не доказываете этим

вашего просвещения; напротив, вместо того чтоб идти вперед, вы двигаетесь назад.

В старину, то есть во времена Петра Великого и вскоре после него, получше вашего умели коверкать русский язык. Теперь, благодаря успехам просвещения и развитию

нашей словесности, все эти чужеземные слова, за исключением немногих, исчезли

из русского языка; нынче никто не скажет, что он ходил стрелять из фузеи или что

мы под Малым Ярославцем одержали над французами знаменитую викторию. Кто

нынче будет уверять кого-нибудь в своем респекте и венерации? Кому придет в

голову эстимоватъ отличный мерит своего друга, хвастаться своим рангом или

сделать презент своей аманте? Кто в наше время назовет заставу - барьером, штык

- байонетом и предвещанье - прогностиком? А все это, однако ж, было и, слава

богу, прошло. Так из чего же вы бьетесь?..



Мой ученый барин разгневался и назвал меня ограниченным пуристос.

Вероятно, он занял это вежливое выражение из того же самого журнала, из которого

почерпал всю свою премудрость. Я былоо сначала и сам рассердился, да тотчас

присмирел, потому что вспомнил о собственном своем грехе. Ведь и я также имел

глупость слепо верить печатным рассказам, и я также думал, что наши провинциалы

только что не ходят на четырех ногах. Тут вся моя досада обрушилась на этих

рассказчиков, которые описывают то, чего не видали, и говорят о том, чего не знают.

Защитники этих господ оправдывают их тем, что они описывали одну только

сторону наших провинциальных нравов, сиречь дурную. Эх, господа, господа! Да

ведь односторонность никуда не годится, а особливо когда мы говорим о

нравственном достоинстве целого народа! Уж тут всегда эта односторонность

превращается или в нелепое похвальное слово, или, не прогневайтесь, в

совершенную клевету. "Позвольте, - скажут мне, - да разве Гогарт был человек не

гениальный, а ведь в его карикатурах вы найдете не много утешительного". Гогарт!

Да это совсем другое дело: карикатура вовсе не имеет притязания на истину: она

представляет действительную жизнь всегда в преувеличенно искаженном и даже

иногда совершенно искаженном виде. Само название "карикатура" предохраняет

уже вас от всякого обмана. Назовите ваши очерки, ваш роман или комедию

карикатурою и пишите, что вам угодно. Будьте только остроумны и забавны, всякий

скажет вам спасибо, и тот, кто станет кричать, что описания ваши неверны, что вы

клевещете, того, пожалуй, и я назову ограниченным пуристом. Да и кому придет в

голову требовать от вас правды, когд авы предлагаете ему карикатуру!



Теперь, любезные читатели, сообщив вам сделанное мною открытие, что

русские провинциалы точно так же, как и все люди, созданы по образу и подобию

божию, я снова поведу с вами речь о нашей матушке Москве. Прошу вас выслушать

по-прежнему благосклонно мою стариковскую болтовню, а пуще всего не думать,

что я мечу на кого-нибудь одного, когда пишу обо всех. Я желал бы оечнь походить

на хорошего живописца, но только не портретного. И всякому, кто, читая мои

записки, скажет: "Э, да я знаю, на крго метит сочинитель! Это вот такой-то!" - я

напомню, разумеется со всей должной вежливостью, следующие три стиха

покойного Крылова:



Что Климыч на руку нечист - все это знают; Про взятки Климычу читают, А он украдкою кивает на Петра!



II

ЧЕТЫРЕ ВИЗИТА



Да, матушка, ты точно права.

В Москве визиты не забава;

Вот я на Шабловке живу -

а ты-то где?

Ну, страшно вымолвить!..

В Немецкой слободе!

Ведь это десять верст!..

Из рукописной комедии



Из предыдущей главы вы можете заключить, любезные читатели, что я, живя

в провинции, не всегда умирал от скуки и даже нередко проводил время довольно

приятным образом, но, несмотря на это, к концу года я начал ппизадумываться и

грустить по Москве. Нет, что ни говори: в гостях хорошо, а дома лучше. Вот грусть

моя превратилась наконец в эту "тоску по родине", ужасную болезнь, от которой,

говорят, горные швейцарцы, как мухи, умирают. А как мне умирать вовсе не

хотелось, так я поторопился привести в порядок свои дела, взял почтовых, посулил

на водку и вихрем помчался



По дороге столбовой В нашу матушку Москву

Белокаменную.



С какою радостию возвратился я опять на свое старое пепелище! Когда я

въехал в Калужскую заставу, Москва показалась мне обетованною страной, земным

раем и самым прекраснейшим гороодм в мире. "Прекраснейшим, - повторит

какой-нибудь приезжий, ну, положим, из Одессы. - Да что ж в нем прекрасного? А

особливо если вы едете от Калужской заставы к Пресненским прудам? Сначала

бесконечная Калужская улица, то есть длинное песчаное поле, по одной стороне

которого разбросаны огромные каменные здания, а по другой тянется длинный ряд

плохих деревянных домов; потом неопрятный рынок с запачканными лавками, а там

Крымский брод со своими грязными огородами и безобразным деревянным мостом.

Дальше Зубовский бульвар с тощими липками; рядом с каменными палатами

домики, конечно довольно красивые, но все-таки деревянные. Везде какое-то

странное смешение городской роскоши с сельской просиотою. Везде сады, огороды,

овраги, горы, целые поля..." Да это-то мне и по душе! Это-то именно и делает

Москву верною представительницей всей России, которая точно так же не походит

на все западные государства, как Москва не походит на все европейские города.

Русский человек задохнется в каком-нибудь немецком городе. Там везде теснота,

люди давят друг друга, а он любит свое родеое привольное житье, свое русское

раздолье и простор. В России шестьдесят миллионов жителей, а ведь грешно сказать,

чтоб им было тесно. И в Москве то же самое; в ней с лишком триста тысяч

обывателей, а посмотрите, как они живут просторно. У иного не дом, а избушка, да

на дворе-то можно построить двадцать немецких домов, а если захотите, так

найдется место и для площади, разумеется также германской. Эти огромные

пустыри и разбросанные по всей Москве поля не представляют ли вам в

уменьшенном виде беспредельные степи наших восточных и южных губерний? Эти

беспрерывные сады не напомрнают ли вам о дремучих лесах нашей родины? Эти

многочисленные церкви, эти древние обители иноков не возвещают ли всякому

святую, православную Русь? Не говорят ли они вам о благочестивом обычае наших

предков, которые не оставили нам ни развалин феодальных замков, ни древних

д
Страница 61 из 109 Следующая страница