М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 64

, - но делать было нечего. Я чуть не полавился, однако ж съел целую

ложку, потом по усиленной просьбе хозяев еще другую и никак не мог отделаться от

третьей, о которой по прииказанию отца и матери неотступно просила меня Танечка.



- Ну, Богдан Ильич, - сказала хозяйка, когда я проглотил последний прием

варенья, - не правдв ли я говорила, что крестница ваша выросла?



- И выросла и похорошела!



- Благодари, мой друг.



Танечка очень мило присела и поцеловала меня в плечо.



- Вы еще не знаете, почтеннейший, - примолвил Степан Савельич, - ведь

в дочке-то вашей открылся талант: она музыкантша.



- Право?



- Да, батюшка! Нам послал бог одного соседа, старичка немва; говорят,

отлично прежде играл на фортепьянах, концерты давал. Теперь уж он сам не играет;

в обеих руках хирагра, так пальчики-то плохо шевелятся, а учить мастер! Он, по

соседству, не стал дорожиться, мы его взяли, и Танечка в один год сделала такие

успехи, что сам Фома Фомич, первый, батюшка, гобоист в Императорском театре, не

может надивиться ее таланту. И ведь мы играем не то чтоб маленькие какие штучки,

вальсики да польки. Нет, батюшка Богдан Ильич, как примется - так всего Плевеля

от доски до доски, только что слушай!..



- Да вот всего лучше, - подхватила хозяйка, - Танечка, садись-ка за

фортепьяны да потешь крестного.



- Извините, - сказал я, вставая, - теперь мне, право, некогда, а если

позволите, так я к вам нарочно для этого приеду.



- Милости просим! Да что ж вы так изволите торопиться? Посидпте,

сделайте милость!



- Нельзя: мне надобно много делать визитов.



- Хоть еще с полчасикв! - промолвил хозяин. - Ведь рано - успеете везде

побывать. Танечка, проси!



Несмотря на все просьбы этих добрых людей, я не мог пробыть у них долее.

Мне непременно хотелось в это утро сделать, по крайней мере, десять визитов; а

сверх того они очень напугали меня своим Плевелем, сиречь Плейелем, к которому я

питаю личную вражду; и теперь вспомнить не могу без ужаса о том, что мне

доставалось во время оно за этого господина Плейеля, которого бесконечные

концерты я должен был вытверживать наизусть.



Выехав из Хамовников на Девичье поле, я хотел было сначала объездить всех

знакомых, живущих на Пречистенке, а потом отправиться за Москву-реку, но когда

посмотрел на часы, то увидел, что я решительно не успею побывать у Луцких.

Надобно вам сказать, что эти Луцкие вовсе не принадлежат к числу тех знакомых,

которым я делаю только визиты. Хотя у них есть уже замужние дочери, но Луцкий и

жена его - люди еще нестарые. Их образ мыслей, ласковое, приветливое

обращение, неизменное постоянство в дружбе и этот редкий в наше время

патриархальный семейный быт до тогоо мне пришлись по серюцу, что я с первого дня

нашего знакомства полюбил их, как близких родных. Луцкие очень богаты, и дай

бог, чтоб у нас было побольше таких богатых дворян. Их роскошное и в то же время

радушное гостеприимство не имеет ничего общего с тем хвастливым мотовством и

чванством, которые побуждают людей жить выше своего состояния и разоряться для

того только, чтоб про них сказали, что они живут по-барски. Нет, Луцкие любят

принимать и угощать своих многочисленных знакомых без всякой обдуманной цели,

а просто по какой-то врожденной любви к этой заветной русской добродетели,

которую мы называем хлебосольством. Кто раз познакомился с Луцкими и узнал

поближе все это любезное семейство, для того, конечно, будет величайшим

лишением их отсутствие из Москвы. Я испытал это на себе, потому что они каждое

лето уезжают в свои рязанские поместья. Луцкие путешествовали по Европе и очень

долго жили в Париже. Разумеется, тому, кто получает несколько сот тысяч в год

доходу, можно очень весело провести время внзде, а особенно в Париже - в этом

средоточии всех земных наслаждений, в этом, не прогневайтесь, обширном омуте

всех греховных житейских утех, облеченных в пленительные формы изящного

вкуса, всех неистовых страстей, буйной гордости и своеволия, всех ложных

проповедников свободы и равенства, которые стараются возмущать легковерный

народ для того только, чтоб, по русской пословице, в мутной воде рыбу ловить. В

Париже деньги - божество, которому все поклоняются, не жалейте их, и вы будете

видеть все в розовом цвете. Все прекрасное явится к вашим услугам, и все гнусное и

отвратительное усыплют для вас цветами. Надобно сказать правду, этот оптический

обман до того соблазнителен, что многие из русских путешественников совершенно

превратились... вы думаете, в французов? О, нет! Это бы еще не беда; тогда они

были бы чем-нибудь, а то они, бедоые, превратились ровно в ничто, то есть,

несмотря на все свои старания, не сделались французами, а перестали быть

русскими. Луцкие жили в Париже на барскую ногу, не жалели денег, следовательно,

видели одну только хорошую сторону великолепного города, в котором процветают

науки, художества, все изящные искусства и в полном смысле царствует это

глубокое уменье - не жить, а убивать время, которое, однако ж, всегда нас

переживает. Несмотря на это обольщение, Луцкие возвратились в свое отечество

точно такими же русскими, какими из него выехали. Они с удовольствием

вспоминают о Франции и обо всем, что видели в ней прекрасного, но не

захлебываются от восторга, говоря о грязных парижских улицах, не делают обидных

сравнрний одного народа с другим и не плачут о том, что город, в котором они

живут теперь, называется Москвою, а не Парижем.



- Пошел на Вздвиженку, к Луцким! - сказал я кучеру.



И вот мину через десять я въехал во двор и остановился у подъезда

каменного дома.



- Что, барин у себя? - спросил я швейцара.



- Никак нет, сударь! - отвечал он с вежливым поклоном.



- А барыня?



- Также изволила уехать.



"Ну, так и есть, - подымал я, - со мною это вечно бывает: кого хочешь

застать, того не застанешь, а вот теперь поеду к этим Лыковым - и уж, верно, меня

примут!.. Делать нечего!"



- Ступай к Пречистенским воротам.



Выехав на Арбатскую площадь, я повернул налево низменной стороной

Пречистенского бульвара и взглянул мимоездом на скромный деревянный домик, в

котором живет один из тех могучих русских витязе,й которые в двенадцатом году

стояли грудью за нашу святую родину. Он уж в преклонных летах, но все еще

смотрит богатырем и вовсе не походит на старика; впрочем, может быть, потому, что

его седые волосы не видны из-под лавров, которыми украшено его задумчивое и

величавое чело.



Не доезжая Пречистенских ворот, я повернул в переулок и остановился у

большого деревянного дома. Предчувствие меня не обмануло: высокий лакей в

штиблетах и модной ливрее с огромными пуговицами объявил мне, что его господа

принимают. В столовой мальчик, одетый жокеем, спросил мое имя и, войдя в

гостиную, громко прокричал:



- Богдан Ильич Бльский!



"Ого! Да это точь-в-точь как в Париже", - подумал я, входя в гостиную. В

ней не было никого, кроме хозяина и хозяйки.



- Ah, monsieur Belsky! - закричал хозяин, идя ко мне навстречу. Хозяйка

привстала и отвечала на мой поклон следующей казенной французской фразою:



- Charmee de vous voir, monsieur. Voules-vous bien prendre la peine de vous

asseoir?



- Вас долго не было в Москве, - сказал хозяин.



- Да, я с лишкрм год прожил в провинции.



- С лишком год!.. Mais c'est une eternite!.. И вы не умерли с тоски?



- А вот как видите.



- С лишком год! - повторила хозяйка. - Я воображаю, как вам было

весело... А мы только что возвратились из чужих краев.



- Право?.. Куда же вы изволили ездить?



- Сначала на воды... а там в Париж; мы прожили в нем месяца три.



- Только?



- Ах, не говорите!.. Ведь у нас все делается бог знает как!.. Мы взяли с

собою только двадцать тысяч и приказали нашему управляющему, когда он продаст

хлеб и сберет оброк, выслать все деньги в Париж. Что ж вы думаете?.. Этот негодяй

не прислал нам ни одной копейки!



- Да, да, - прервал хозяин, - мошенник управитель полагал, что мы

проживем года три за границеюю, хотел этим воспользоваться и ограбил нас самым

бесстыдным образом.



- Скажите пожалуйста! Да как это вам попался такой разбойник

управитель?.. Что он, русский, что ли?



- Вот то-то и дело, что -нет! - вскричал хозяин. - Представьте себе -

немец!



- Что вы говорите?



- Уверяю вас. Я подал просьбу, дс бог знает, когда все это кончится, между

тем нам пора ехать опять за границу. Да уж на этот раз мы будем поумнее. Я нанял

нового управляющего: этот будет надежнее - француз. А чтоб совершенно себя

обеспечить, заложил пятьсот душ в Опекунский совет, и мы теперь повезем с собою

чистыми деньгами с лишком сто тысяч.



- Конечно, это гораздо будет вернее. А скоро вы отправляетесь?



- Чем скорее, тем лучше; меня давит здешний воздух.



- Да, кто привык жить в теплом климате...



- И, monsieur Belsky... Помилуйте, один ли климат! Признаюсь, для меня

удивительно, как можете вы, человек просвещенный и свободный, жить в этом

мертвом, несносном городе.



Вы знаете, любезные читатели, мою слабость к Москве, следовательно,

можете понять, до какой степени этот вопрос показался мне обидным.



- Вы, вероятно, не были никогда за гран
Страница 64 из 109 Следующая страница