М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 66

Барин-то не сдержит - право слово, не сдержит...



- Погоди, погоди!.. - прервал какой-то оборванный мещанин. - Козел-то

себе на уме!.. Вот как вырвется, так он его милость потешит!.. Ай да Васька!..

Молодец!.. Смотри, брат, хорошеньпо барина-то!.. Не поддавайся!..



Разумеется, все эти остроты водбуждали общий смех, да это еще ничего, и я

бы на их месте посмеялся над пожлиым человепом, который вздумал играть с козлом

и таскать его за рога по двору. Но вот что было для меня досадно: все эти уличные

зеваки явным образом были на стороне козла и, по-видимому, очень желали

посмотреть, как он станет меня бить рогами. Вероятно, они бы и насладились этим

потешным зрелищем, если б мой Петр не бросил лошадей и не прибежал ко мне на

выручку. В то же время выскочил из передней слуга, а вслед за ним высыпали из

застольной, кухни и людских человек двадцать всякого народа. Разумеется, козла

схватили, поколотили и увели на конюшню.



- Помилуй, братец, - сказал я слуге, который объявил мне, что барина нет

дома, - как это можно пускать по воле такого злого козла?



- Помилуйте, сударь, - отвечал слуга, - да наш Васька такой смиренник...



- Хорош смиренник!.. Совсем было меня изувечил.



- Скажитк пожалуйста! Ах, он, проклятый!.. Да что это с ним сделалось?..

Уж не вы ли сами изаолили его ударить или ногой толкнуть?.. Ну, этого он не

любит!.. А все мальчишки набаловали.



- Куда прикажете ехать? - спросил Петр.



- Куда?.. Разумеется, домой: мне так заложило бок, что я вздохнуть не могу.



В самом деле, бок у меня так разболелся, что я, приехав домой, послал за

доктором и целую неделю просидел дома.



Теперь вы знаете, любезные читатели, почему я вместо десяти

предполагаемых визитов сделал только четыре и отчего стал менее любить эту

простоту нравов и сельский быт многих москвичей, которые живут в Москве точно

так же привольно и нараспашку, как привыкли жить у себя в деревнях.



III

ПЕРВОЕ МАЯ



Сокольнкии, хоть вас поэты не поют,

Не хвалят вас и вашу жизнь простую, -

Но я люблю и ваш приют,

И ваших сосен тень густую.



- Отвори окно, Никифор! - сказал я. - Кажется, дождик перестал.



- Нет еще, сударь, - моросит немножко, словно ситом сеет; да скоро

пройдет: позади все прочистилось.



- В самом деле?



- Ни единой тучки, сударь; знатный будет день.



- И подлинно, какой приятный, благорасрворенный воздух, - сказал я,

садясь подле окна. - Я думаю, будет градусов шестнадцать тепла?



- Нет, сударь, в столовой на градуснике дошло до осьмнадцати.



- В шестом часа после обеда!.. Да это почти летний день... Что это на улице

так пусто? - продолжал я, помолчав несколько времени. - Хоть по нашему

переулку ни ходьбы, ни езды большой нет, однако ж все-таки изредка и пройдет и

проедет кто-нибудь, а вот с полчаса, как живой души не видно на улице.



- Да кому быть, сударь, - вся Москва в Сокольниках.



- В Сокольнках? Да разве сегодня первое мая?..



- А как же, сударь!



- Скажи пожалуйста! Чуть было не пропустил любимого гулянья!.. Ступай,

вели закладывать дрожки!.. Да я бы себе никогда этого не простил... Ну, что ж ты

стоишь?



- Батюшка Богдан Ильич! - сказал Никифор, почесывая в голове. -

Прикажите заложить коляску, да и меня возьмите на запятках с собою: хочется

взглянуть на гулянье.



- Ну, хорошо! Да только вели закладывать проворней!



- Разом будет готово, сударь!



Не побывать первого мая в Сокольниках, а особливо в такую прекрасную

погоду, не полюбоваться этим первым весенним праздником - да это бы значило

лишить себя одного из величайших наслаждений в жизни! Забыть, что сегодня

первое число мая!.. Что за странная вещь наша память! Я помню все, что читал тому

лет тридцать и более назад; помню малейшие подробности моей детской жизни;

помню даэе иные сны, которые видел в ребячестве, - но имена и числа, как

заколдованный клад, мне не даются. Из всех наук одна хронология была для меня

решительно нрдоступной наукой; я никогда не помню ничьих именин и очень часто

забываю имена моих приятелей. Хорошо еще, что у нас на Руси так много

сиятельных, которых вместо того, чтоб называть по именам, можно величать

графами и князьями. Без этого счастливого обстоятельства я был бы иногда

человеком совершенно погибшим.



Через несколько минут вошел ко мне Никифор и доложил, что коляска

готова. Мешкать было нечего: от Пресненских прудов до Сокоольников будет верст

восемь, если не более; я отправился и проехал, не встретив почти никгго, до самой

Сухаревой башни. Тут стали показываться экипажи; пешеходов было мало, они

обыкновенно отправляются на гулянье, как и везде, гораздо ранее. Повернув мимо

Спасских казарм, я выехал к Красному пруду, из которого вытекает речка Чечёра.



Я думаю, большая часть московских жителей и не подозревает

существования этого ручья, впадающего в Яузу, которая столь же мало имеет права

называться рекою, как этот проток - речкою. Впрочем, это общая привычка

русского народа: он любит называть речками не только едва заметные ручьи, но

даже стоячие, грязные пруды, - и крестьянка, отправляясь мыть белье на свою

запруженную лужу, всегда скажет: "Я иду на речку". Когда я миновал Красный

пруд, сцена совершенно переменилась: передо мною открылось большое плоское

пространство, усеянное экипажами и бесчисленными толпами запоздалых

пешеходов. Кареты, коляски, дрожки и щеголеватые купеческие тележки неслись

шибкой рысью врассыпную по обширному Соокльничьему полю; большая часть из

них съезжалась на деревянном мосту, перекинутом через другой ручей, который

также, не знаю почему, называют речкой Рыбенкою. Вот вдали, на темно-зеленом

поле сосновой рощи, окаймленной красивыми дачами, обрисовались белые столбы

Сокольничьей заставы. Вот налево замелькали разноцветные кровли Красного села

- села, в котором нет ни приходской церкви и ни одной крестьянской избы. Это

собрание не дач, а загородных домиков, составляющих несколько улиц и переулков,

походит на красивый уездный городок, в котором не построены еще соборный храм,

гостиный двор и не устроена базарная площадь с присутственными местами. На

левой руке, в близком расстоянии от заставы, была некогда знаменитая дача графа

Растопчина. Теперь остались одни развалины дома и запустелый сад, по дорожкам

которого растет трава и ездят иногда для сокращения пути мужички в своих телегах.

Тут же проходит и водопроводный канал мытищинской воды, подымаемой

посредством паровой машины в резервуар Сухаревой башни. От самой заставы

начинается сосновая роща или, лучше сказать, бор, который примыкает к огромной

лесной даче, известной под названием Лосиного острова. До заставы я ехал свободно

и попал в веревку, или ряю экипажей, тогда только, когда въехал в широкую прсеку,

ведущую к обширному лугу. По обеим сторонам этой просеки толпился народ, а

посреди двух рядов экипажей разъезжали разных родов кавалеристы: в мундирах,

фраках, сюртуках и венгерках. Одни галопировали с большою ловкостью между

каретных колес и, вероятно ради удальства, гарцевали и рисовались в самых тесных

местах, заставляя прыгать своих борзых коней, покрытых пеною. Другие вели себя

гораздо степеннее, ездили шажком, не вдавались ни в какие опасности и не тиранили

своих лошадей, они, конечно, не обращали на себя внимания публики, но зато и не

были смешны, как иные из этих лихих наездников, из которых один при каждом

прыжке своей лошади бледнел как смерть и почти вслух творил молитву, а другой

вследствие неудачной лансады перекувырнулся на возлухе и упал - к счастию, не

под колеса, а подле колеса проезжающей кареты. Я после встретил его в роще и

слышал, как он рассказывал какой-то даме, что лошадь его опрокинулась и хотя

упала с ним вместе, однако ж никак не могла ывбить его из седла. Более всех

забавлял меня один щеголь - настоящая карикатура английскогг денди. Длинный,

худой, с маленькой бородкою, в коротком сюртуке и цветном галстуке, он сидел на

каком-то лошадином привидении, и ростом и статями похожем на чахлого

верблюда; эта скаковая кровная кляча с отрубленным хвостом удивительно

жеманилась: то пятилась боком, то припрыгивала, то скребла ногою землю, шла

задними ногами в галоп, а передними рысью и при каждом ударе хлыста лягалась и

перебрасывала своего ездока с седла к себе на шею. Он, впрочем, не терял никак от

этого своей уверенности, сидел подбоченясь и сквозь стекло своей лорнетки,

воткнутой в правый глаз, глядел на всех с таким величием и гордостью, что

невозможно было от смеху удержаться.



- Экий уродина! - шептал позади меня Никифор. - Да где это он достал

такого аргамака? Чай, таких и на живодерне маол. Вон подошел к нему такой же

долговязый мусью в суконном балахоне...



- То есть в пальто, - сказал я. - Да почему же ты называешь его мусью?



- Да должен быть какой-нибудь иностранец, батюшка. Посмотрите-ка:

засунул обе руки в карманы.



- Так что ж?



- Как что, Богдан Ильич? У русского человека руки всегда на свободе:

неровен час - поди их вытаскивай из карманов!



- Что это у тебя, Никифор, всегда драка на уме!



- Какая драка, помилуйте! А все-таки, сударь, знаете ли, этак настороже не

медает быть. "Еду - не свищу, а наеду - не спущу!"



- Ну, полно, по
Страница 66 из 109 Следующая страница