М. Н. Загоскин Москва и москвичи Страница 67

лно, заврался!



- Слушаю, сударь!



Я не доехал еще и до середины гулянья, а начал уж скучать и посматривать с

зависттью на свободных пешеходов, которые шли куда хотели и делали все, что им

было угодно. Кто выезжает на гулянье не верхом, а в каком-нибудь экипаже, тот

должен отказаться на несколько часов от величайшего из благ земных, от своей

нравственной свободы. Он уже не лицо, а вещь, он не гуляет, а его возят под арестом

в карете или колске. Он желал бы ехать, а стоит не двигаясь на одном месте, хотел

бы остановиться, а его везут вперед. Задумает ехать домой, а ему ради соблюдения

порядка говорят: "Не угодно ли вам еще прокатиться?" - то есть проехать версты

четыре шагом. Конечно, тот, кто является на гулянье в щегольском экипаже, имеет

еще кой-какие вознаграждения за потерю своей свободы: для него гулянье то же, что

выставка для фабриканта, сцена для актера и концертная зала для музыканта.

Развались в своей откидной карете или коляске, он смотрит с наслаждением и

гордостию на толпу, которая повторяет его имя и ахает от удивления, смотря на

десятитысячную четверню. Мои весьма обыкновенные лошади не могли доставить

мне этого "высоокго" наслаждения, и, как бы я ни разваливался в моей старой

коляске, никто не обратил бы на нее внимания, и потому я решился при первом

удобном случае свернуть в рощу и отправиться гулять пешком. Благодаря искусству

моего кучера-Петра, это желание через минуту исполнилось, и я снова вступил в

права человекв, то есть мог, как существо разумное и одаренное свободной волею,

располагать моими действиями. Время было истинно прекрасное. Теплый, влажный

воздух, напитанный ароматическим испарением сосен, весенние голубые небеса,

кой-где подеинутые прозрачными облачками, этв жизнь и всеобщее движение, эти то

близкие, то отдаленные звуки полковых оркестров, расставленных по лесу, этот

бесконечный ряд экипажей, посреди которых беспрестанно мелькали белые султаны

и кивера лихих кавалеристов, эти балаганы, битком набитые людьми всякого звания,

и аристократические палатки, наполненные прекрасными женщинами, эти веселые

лица и веселый говор бесчисленной толпы народа, - все это вместе составляло

такую великолепную картину, такой роскошный пир весны, что, глядя на него,

сердце невольно радовалось и забывало всякое горе. Я прошел во всю длину

гулянья, до обширной поляны, окруженной с трех сторон густым бором; на ней

вокруг шатра, увенчанного елкою, и дощатого балагана, в котором показывали свое

искусство канатные балансеры, толпился простой народ. В числе разносчиков,

предлагавших свой клюквенный квас, каленые орехи, пряники, сайки и калачи, двое

потчевали мужичков мороженым и несколько мальвиков занималось продажею

сигар. Кто бы мог подумать, что заморская выдумка - мороженое и это табачное

зелье, которое еще так недавно русский народ называл чертовой травою, найдут

покупщиков у самых дверей питейного дома? Однако ж я видел своими глазами, как

один мужичок с бородою курил сигару, а другой изволил кушать сливочное

мороженое, но, к сожалению, это европейское наслаждение просвещенных народов

не помещало им спустя несколько минут отправиться под елку. Возвращаясь к моей

коляске, я присел отдохнуть на скамье подле одной палатки, которая, судя по

выставленному у ее дверей самовару величиною с порядочную бочку, была одним из

временных трактиров, разбросанных по всему гулянью. Я стал смотреть на

проезжающие экипажи. Из числа их одна откидная карета, которая отличалась

богатою английской упряжью, две щеголеватые кабриолетки и красивый

штульваген, запряженный парою англизированных лошадей, обратили на себя мое

внимание. Как страстный охотник до всех противоположностей, я полюбовался

также патриархально наружностью некоторых карет и долго смотрел на один

дормез весьма пожилых лет, на козлах которого рядом с кучером сидела легавая

собака. Вдруг кто-то звучным, тоненьким голоском произнес мое имя... Я обернулся:

мимо меня проезжало целое дамское общество в огромной линейке. Этот простой

экипаж показался мне красивее всех других; и подлинно, в ясный летний день что

может быть прекраснее линейки, разумеется, если она так же, как в этот раз, служит

для прогулки десяти или двенадцати красавиц, на которых вы можете любоваться, не

подымая кверху головы и не заглядывая в узкие окна кареты. В то самое время, как

этот подвижной цветник проезжал мимо, кто-то взял меня за руку; я оглянулся и

увидел подле себя моего бального знакомца, камергера, который сказал мне с

улыбкою:



- Здравствуйте, любезный двойник! Вот мы опять с вами встретились;

только сегодня это вовсе не случай: я искал вас по всему гулянью. Подвиньтесь-ка

немного, я присяду подле вас и отдохну. Вот, - продолжал он, поместясь рядом со

мною на скамью, - вот это можно назвать гуляньем! И просторно и тепло, народу

бездна, вокруг зелень, пыли нет...



- Так вы довольны сегодняшним гуляньем?



- Очень! Мне так весело, что я даже без досады смотрю на эти уродливые

шляпы, которые в нынешнее лет надели на себя все москвичи.



- Да! Модные шляпы некрасивы: аршинная тулья, сплющенные крылья.



- Знаете ли что, - прервал камергер, - мне, право, кажется, что парижанр

придумали носить на своих головах эти глупые башни для того только, чтоб

испытать, до какой степени простирается наше рабское, безотчетное подражание

всем их дурачествам. Я помню исковерканные шляпы a la Cendrillon, помню мягкие

шляпы, которые походили на измятые колпаки, и остроконечные шляпы с едва

заметными крыльями, напомиинавшие сврей формою цветочные горшки; все эти

моды были очень безобразны, но их безобразие можно назвать красотою в

сравнении с этим вавилонским столпотворением, которое мы должны носить вместо

шляп, потому что так угодно Парижу. И добро бы еще, дурачились одни молодые

люди, а то посмотрите: вон идет старик, он едва передвигает ноги, а на голове у него

не шляпа, а каланча! Боже мой, да что ж это такое? Да будет ли когда-нибудь конец

этому непонятному ослеплению? Перестанем ли мы когда-нибудь одеваться не

только "рассудку вопреки, наперекор стихиям", но даже вопреки вкусу и красоте, из

угождения к прихоти чуждого нам по всему народа. Придет ли когда-нибудь время,

что одни только молодые, очень молодые люди и женщины, которые никогда не

стареются, станут повиноваться законам моды, не размышляя о том, прилична ли эта

мода нашему климпту, обычаям и служит ли эта мода если не к удобству и

спокойствию, то, по крайней мее, к украшению нашей наружности.



Этот длинный монолог моего соседа был прерван каким-то невнятным

шепотом: один щеголеватый экипаж обратил на себя всеобщее внимание.

Прекраснейшая коляска, четверня великолепных лошадей, богатая упряжь - все в

этом экипаже должно было возбуждать удивление и похвалу, а вместо этого я

слышал вокруг себя какой-то насмешливый хохот и восклицания, из которых

некоторые были даже не очень вежливы.



- Что ж это значит? - спросил я. - Чему смеются эти господа? Да это

самый лучший экипаж из всего гулянья. Лакей и кучер одеты прекрасно, и в коляске

сидит человек вовсе не смешной наружности... Мне кажется... да, так точно... он...

должен быть иностранец?



- Вы не ошиблись! - отвечал камергер.



- Верно, какой-нибудь чиновник посольства?



- Не отгадали.



- Так, вероятно, знаменитый путешественник?



Камергер покачал отрицательно головой.



- А, понимаю! Мотоватый сынок богатого банкира?



- Совсем не то.



- Да кто, кто ж он такой?



- Артист, и даже не первоклассный.



- Нет, швтите?



- Право, не шучу. Эта четверня представляет сбор двух концертов, а

колясаа, вероятно, куплена ценою нескольких мзуыкальных вечеров.



- Так он музыкант? Бедняжка! Ну, если он как-нибудь вывихнет палец?



- Да, это будет грустно: ведь вовсе не весело при свисте и хохоте толмы

пересаживаться из этой великолепной коляски на какие-нибудь оборванные дрожки

плохого извозчика. Ну, теперь понимаете ли, чему смеются?



- Да, это и смешно и жалко.



- Нет, покамест толькос мешно. Вы знаете басню о лягушке, которая хотела

сравняться с быком. О ней можно было пожалеть, когда она лопнула, но пока она

хвасталась и надувалась, так, вероятно, все, глядя на нее, смеялись, а не плакали.



- Вот лошади! - вскричал я невольно, взглянув на красивую пролетку,

заложенную парой вороных коней необычайной красоты.



- И, верно, пришлись очень дешево хозяину, - преивал камергер.



- А кто он такой?



- Также артист, но только совсем другого рода.



- Кто ж он такой? Скульптор, живописец?..



- Нет, механик. Да еще какой! Перед ним и знаменитый Боско ничего не

значит.



- А, так он фокусник?



- Преудивительный! Если б вы знали, какие чудеса он делает картами!

Попробуйте сто раз сряду из целой колоды карт поставить какую вам угодно ва банк

- всегда ляжет направо. Необычайное искусатво!



- Вот что! И, верно, он называет это искусство удачею и случаем?



- Разумеется, истинный талант всегда скромен.



- Однакр ж посмотриие, сколько у него знакомых! Он беспрестанно

раскланивается направо и налево; неужели это все такие же, как и он, артисты?



- Избави, господи! Да тогда бы надобно было бежать вон из Москвы.



- Так поэтому не всем знакомым его изв
Страница 67 из 109 Следующая страница