Загоскин Михаил Николаевич - Искуситель Страница 21

вас не задавила.

Незнккомый поднял глаза. В коляске сидел развалясь какой-то франт, он посматривал гордо на проходящих, иным кланялся, по римскому обыкновению, рукою, другим отвечал на низкие поклоны едва заметной улыбкою и так явно чванился и важнисал своим нарядным экипажем, с таким пренебрежением смотрел на всех бедных пешехощов, что вот так и хотелось плюнуть ему в лицо.

- А! - вскричал незнакомый. - Да это кавалер Габриелли! Так он-то хотел задавить меня? Бедняжка!

- Однако ж у этого бедняжки славный экипаж, - сказал я шутя.

- Да не долго он им провладеет.

- А что, видно, из последних денег?.. Тьфу, батюшки! Какие лошади, какая упряжь!

- Да, это правда, - сказал незнакомый, - все хорошо, кроме кучера.

- Помилуйте! Чем же он дурен? Посмотрите, какой молодец!

- Ну нет, не очень красив собою.

- Что вы?.. Славный кучер! А какая богатая ливрея!

- Да я вам говорю не об этом ливрейном кучере, а вот что сидит подле него.

- Подле него! Да где же?

- С левой стороны.

- Я никого не вижу!

- Видно, я позорчее вас. Этот ливрейный кучер для одного парада. Бедненький! Он только что держит вожжи, а в самом-то деле правит лошадьми не он, а приятельница, которая сидит с ним рядом на козлах.

- Приятельница! Что за приятелоница?

- Смерть! - шепнул отрывисто незнакомый, и, прежде чем я опомнился от удивления, коляска помчалась как вихрь, зацепила за каменный столб, опрокинулась и понеслась далее. Почти у самых ворот Дель-Пополо остановили лошадей, мы подошли, вокруг изломанной коляски стояла толпа народа. Мы с трудом продрались вперед: на мостовой лежали кавалер Габриелли и кучер его, оба мертвые.

- Ну! - сказал незнакомый, посмотрев на меня пристально. - Вы верно уже не думаете, что я сумасшедший?

Я так был поражен, что не мог выговорить ни слова.

- Послушайте! - продолжал незнакомый. - Кажется, мы недаром так часто встречаемся друг с другом, а сверх того, - прибавил он с улыбкой, - вы сегодня спасли меня от смерти или хотели спасти, а это одно и то же, мы должны познакомиться короче. Как вас зовут?

- Фон Нейгоф.

- Фон Нейгоф! Это нерусская фамилия.

- Мой дедушка был немец.

- Тем лучше. Я очень люблю немцев, их называют мечтателями, идеалистами - да, это правда! Они не французы и не русские, которые стараются подражать французам, они не смеются над тем, чего не понимают, и, несмотря на свою ученость, не называют обманом и заблуждением все то, чего нельзя объяснить рассудком и доказать как дважды два четыре. Вы каждый день в первом часу можете застать меня дома, я нанимаю квартиру в улице Дель-Пелигрино, почти напротив палат кардинала вице-канцлера, вход с улицы, спросите графа Александрп Калиостро.

- То есть, - прервал князь Двинский, котрый давно уже вертелся от нетерпения, - не граф, не Александр, и не Калиотсро, а просто сын бедного ремесленника, Иосифа Бальзамо.

- Это еще не доказано, - сказал магистр, - да прошу ваше сиятельство не прерывать меня, а не то я замолчу.

- Вот и рассердился! А за что? Ну, подумай сам, когда колдуны бывают графами? Сент-Жермен был такой же точно граф, как и этот Бальзамо, Нострадамус и Фауст были ученые, Твардовский - также, Фламел - бог знает кто, Сведенборг - также, Брюс... Ах, да, бишь, - виноват! - он был граф, совсем забыл!

- Да перестань, князь!.. - закричал я. - Что ты мешаешь ему рассказывать. Ну, что, Нейгоф, ты очень удивился, когда он сказал тебе свое имя?

- И удивился и обрадовался. Мне давно хотелось по знакомиться с этим знаменитым человеком, и я на другой же день явился к нему в двенадцатом часу урра. Он только что встал с постели и едва успел накинуть на себя халат из богатой турецкой материи. Комната, в которой он меня принял, была убрана очень просто, на полках стояли книги, и на большом столе лежали бумаги и толстые свитки пергамента. на окне стояла раскрытая аптечка с стеклянными пузырьками и баночками, в одном углу на бронзовом треугольнике лежала мертвая голова, а у самых дверей сидела черная огромная кошка, когда я вошел, она ощетинилась и глаза ее засверкали.

- Биондетта! - закричал Калиостро, - Пошла вон! Кошка, как умная легавая собака, тотчас отправилась в другую крмнату, но, проходя мимо, очень на меня косилась. Граф сел подле меня на канапе и начал разговаривать со мною о России. Вс, что он говорил, было так умно, все замечания его были так справедливы, что я слушал его с истигным наслаждением. От времени до времени вырывались, однако ж, у него какие-то странные фразы, например, он спросил меня, часто ли бывают наводнения в Петербурге, и когда я отвечал ему, что это бывает очень редко, то он значительно улыбнулся и сказал: "Я был уверен в этом - я знаю, он уж не так злится на русских: они ему угодили, украсили любимую дочь его, великолепную Неву, одели ее гранитом". И когда я спросил, о ком он говорит, Калиостро тотчас переменил речь и начал расспрашивать меня о другом. Во время нашего разговора я заметил на столе, между различных бумаг, манускрипт на папирусе. Вы знаете мою страсть ко всем древним рукописям. Я не мог скрыть моего любопытства.

- Этот манускрипт привезен мною из Египта, - сказал Калиостро, - и вы можете его видеть только в таком случае, если вы... Дайте мне вашу руку.

Я повиновался. Граф пожал ее каким-то особенным образом и как будто бы ждал ответа. Я молчал.

- О! - сказал он. - Да вы еще не родились, так о годах вас спрашивать нечего. А для того чтоб разообрать что-нибудь в этом манускрипте, надобно иметь по крайней мере семь лет. Оставьте его.

В эту минуту вошел в комнату старик лет шестидесяти, голова его была повязана пестрым платком, а бледное лицо выражало нетерпимое страдание.

- Что тебе надобно? - спросил Калиостро.

- Извините, синьор! - сказал старик. - Я живу подле вас, мне сказали, что вы доктор.

- А ты болен?

- Вот третьи сутки глаз не смыкаю - такая головная бол,ь что не приведи господи! Ни днем, ни ночью нет покою! Если это продолжится, то я брошусь в Тибр или размозжу себе голову.

- Поварето!.. (Бедненький (ит.)) - шепеул Калиостро. - Постой на минутку! - Он вынул из аптечки небольшой пузырек и, подавая его старику, сказал: - На, любезный, понюхай из этой склянки в три приема, при каждом разе говори про себя... - Тут прошептал он какое-то слово, которого я не мог расслышать. Едва стари исполнил его приказание, как схватил себя обеими руками за голову и закричал:

- Боже мой!.. Что это?.. Не сон ли?.. Моя голова так свежа, так здорова!.. Ах, синьор, позвольте мне взять с собою это лекарство!

- Не нужно, мой друг! - сказал Калиостро. - Теперь уж у тебя голова болеть не станет. Ступай с богом!

Старик начал было говорить о своей благодарности, но граф рассердился и почти вытолкал его за двери.

- Благодарность! - повторил он, ходя скорыми шагами по комнате. - Я зню эту людскую благодарность!.. Нет, старик, меня не обманешь!.. Если когда-нибудь невежды приговорят сжечь на костре бедного Калиостро как злодея и чернокнижника, то, может быть, первую вязанку дров принесешь ты, чтоб угодить палачам твоего благодетеля!

Двери опять отворились, молодая женщина в рубище, с двумя оборванными ребятишками, вошла в комнату и бросилась в ноги Калиостро.

- Что ты, милая? Что ты? - спросил граф.

- Вы наш сапситель! - проговорила женщина всхлипывая. - Вы дали мне лекарство, от которого мой муж в одни сутки почти совсем выздоровел. Он еще слаб и не может сам прийти изъявить вам свою благодарность...

- Опять благодарность! - прервал Калиостро, нахмурив брови. - Хорошо, хорошо, голубушка! Я знаю, чего ты хочешь, на, возьми и ступай вон! - Он сунул ей в руку кошелек, набитый деньгами, и, прежде чем она успела опомниться, выпроводил ее вон и захлопнул за нею двери.

- Ну, князь, теперь я спрошу тебя: неужели эти дела и поступки, которых я был очевидным свидетелем, доказывают, что Калиостро был шарлатан и бесстыдный обманщик?

- А по-твоему, они доказывают противное? - сказал с усмешкою князь.

- Как, Двинский!.. А старик, которого при мне вы лечил?..

- Мастерски притворился больным, - прервал князь.

- А это бедное семейство?..

- Славно сыграло свою роло.

- А кавалер Габриелли?..

- Которого убили лошади?

- Ну, да! Ты, верно, скажешь, что и он был в заговоре, потому что Калиостро предузнал его смерть?

- Случай, моы друг, и больше ничего. Разве нельзя было лошадям понести, изломать коляску, убить кучера и седока? Все это могло случиться самым естественным образом, и, надобно признаться, случилось очень кстати, чтоб оправдать дичь, которую порол себе этот архишарлатан Калиостро. Да что ж ты, любезный друг, ведь ты обещался доказать не словами, а самым делом, что я напрасно не верю твоим мистическим бредням, а вместо этого вот уже целый час ты рассказываешь нам сказки.

- Хочешь, князь, слушать, так слушай! А не хочешь!..

- Хочу, хочу!..

- Эх, братец, - сказал я, - не мешай ему! Ну, Нейгоф, рассказывай!

- Недели две сряду, - продолжал Нейгоф, - я почти не разлучался с графом Калиостро, беседы наши становились с каждым днем интереснее, казалось, он полюбил меня, но, несмотря на это, всякий раз заминал речь, когда я просил его сделать меня если не участником, то, по крайней мере, свидетелем одного их тех необычайных явлений, о которых он так много мне рассказывал.

- Уж не воображаете ли вы, что это сущая безделка, - говорил всегда Калиострт. - Что этим можно забавлятьс, как каким-нибудь физическим опытом? Не думаете ли вы, что сблизить вас с существами не здешнего мира так же для меня легпо, как свести с каким-нибудь из моих знакомых? Вы очень ошибаетесь. Для моих глаз эти существа видимы и в особенном их образе, но, чтоб сделать их доступными до ваших земных чувств, я должен их облекать в формы вещественные, а этого они очень не любят.

Однажды он спросил меня, знаком ли со мною граф Ланцелоти, и, когда я отвечал, что у меня есть к нему рек
Страница 21 из 49 Следующая страница