Загоскин Михаил Николаевич - Искуситель Страница 38

чисты ясные небеса... Нет, нет! Этот идеал еще менее возможен, чем тот, о которо я некогда мечтала!..

- Надина!.. - вскричал я.

- Жена в дивпнной? - раздался за дверьми голос хозяина. Надина вскричала и побежала навстречу к своему мужу.

- Здравствуй, мой друг, здравствуй! - сказал Днепровский, входя в диванную. - Здравствуйте, Александр Михайлович! Бога ради, Наденька, чаю скорей, чаю! Я совсем замерз!

Днепровская позвонила в колокольчик.

- Если б ты знала, - продолжал Алексей Семенович, повалясь в вольтеровские кресла, - какие были со мною приключения! Представь себе: только я приехал в клуб, стал скидать шубу, хвать - поздравляю! - и кошелек и книжку с деньгами, все забыл дома! Что будешь делать? Скорей назад!.. Откуда ни возьмись, приятель ваш, барон Брокен. "Куда?.. Зачем? Помилуйте! Да на что вам деньги? Берите у меня, сколько вам угодно". Ты знаешь, мой друг, что я этого терпеть не могу. Я отказался, барон стал меня уговаривать, а там заговорил о том, о сем, слово за слово, да продержал меня с полчаса в передней. Умный человек этот барон - очень умный, а такрй болтун, что не приведт господи! Уж он меня маял, маял, насилу вырвался! Лишь только я вышел на улицу, вдруг из переулка какшй-то сорванец на лихой тройке шмыг прямо на возок! Его ...... попала между моих коренных, мои лошади начали бить, его также, а там уже я ничего и невзвидел, знаю только, что очутился на Дмитровке и что мой возок лежит на боку. Я кое-как из него выполз... глядь: господи боже мой! - упряжь перепутана, дышло пополам, человека нет, кучер бежит позади, один форейтор усидел на лошади! Что делать? Дожидаться долго, дай возьму извозчика. Как на смех, ни одного! Авось встречу какогонибудь Ваньку... Иду - нет как нет! Ну, словно сговорились! Поверишь ли, вплоть до дому все шел пешком, да уж зато как и передрог! Холод, ветер, эта дурацкая медвежья шуба запахнуться не хочет, топырится в стороны - смерть, да и только! Ах, матушка, скорей чаю! Бога ради, скорей! Дай душу отвести!

- Сейчас подадут, - сказала Надина, - а ты меж тем сядь поближе к камину - вот так! Бедняжка! В самом деле, как он озяб!..

Через несколько минут подали чай, и, когда Днепровский совсем обогрелся, Надина спросила, не прикажет ли он заложить сани или другую карету?

- Нет, моя душа! - вскричал хозяин. - Теперь ни за что не поеду. Ты не можешь вообразить, какая погода. Пусть себе князь Андрей Ильич играет с кем хочет, а я слуга покорный!.. Постой!.. Мне кажется, я слышу голос барона?.. Что это ему вздумалось?

Днепровский не ошибся: это точно был барон.

- Что с вами сделалось, Алексей Семенович? - сказал он, войдя в комнату. - Поехали на минуту и вовсе пропали. Уж не вы ли, Надежда Васильевна?

- Нет, барон, - прервал хозяин, - я сам не хочу ехать, меня разбили лошади.

- Что вы говорите?.. Однако ж вы не ушиблись.

- Слава богу, нет, но так прозяб, так устал, идучи пешком домой, что теперь ни за какие блага в мире не тронусь из комнаты.

- А ведь я к вам послом: князь Андрей Ильич...

- Без меня не может составить своей партии в три и три? Да воля его, а я сегодня с ним не игрок.

- Сжальтесь над бедным князем! Вы знаете, он ни в бостон, ни в рокамболь не играет.

- Уж это не мое дело.

- Сделайте милость, поедемте! Я в четырехместнной карете: вам будет и тепло и спокойно. Вы не можете вообразить, как тоскует бедный князь, на месте не посидит, ходит из комнаты в комнату и от нечего делать выпил две кружки сельтерской воды, того и гляди, примется за третью. Что вы, уморить, что ль, его хотите?

- Нет, барон, ни за что не поеду.

- Решительно?

- Решительно.

- Ну, если так, позвольте же и мне у вас остаться.

- Милости просим.

- Не хотите ли, Алексей Семенович, в пикет?

- Очень рад! Эй, малый! Стол, карты.

- Да не лучше ли нам сесть в гостиной?

- И здесь хорошо.

- Там лучше: пикетная игра требует большого внимания, а здесь Надежда Васильевна начнет разговаривать с Александром Михайловичем о своем Карамзине, пойдут споры, заслушаешься, снесешь четырнадцать, пропустишь карт-бланш... Нет, право, Алексей Семенович, сядемте лучше там!

- Пожалуй! По мне, все равно. Барон и Днепровский сели играть в гостиной, а я остался опять вдвоем с Надиной, но минута очарования прошла: я совершенно опомнился. Напрасно Днепровская старалась приметным образом начать снова прежний разговор - я не понимал чего она хочет. Стал говорить о французской словесности, о драмах Коцебу, о новом романе Августа Лафонтена. Надина слушала меня с задумчивым и рассеянным видом, потом стала жаловаться на головную боль и часу в одиннадцатом ушла на свою плоовину, оставив меня, барона и Днепровского ужинать втроем.

Я приехал домой гораздо за полночь. Мой слуга спал крепким сном в передней и не вышел меня встретить со свечою. Идя ощупью по лестнице, я как-то оступился и зашиб правую ногу. Сгоряча мне показалось, что это ничего, но часа через два боль до такой степени усилилась, что я должен был послать за доктором.





III



ДРУЖЕСКАЯ ПЕРЕПИСКА



Во всю ночь я не мог заснуть ни на минуту и на другой день, несмотря на скорое пособие врача, мне не только нельзя было встать с постели, но и даже не мог притронуться к больной ноге. Я не чувствовал никаких лихорадочных припадков, голова моя была свежа, и когда я лежал спокойно, то и нога не очень меня тревожила, следовательно, я мог свободно дусать, размышлять, вспоминать о прошедшем и поверять на просторе собственные мои чувства. Я не мог в них ошибаться. Днепровская пленяла меня своим умом и красотою, любовь ее льстила моему самолюбию, но я любил одну Машеньку, и каждый раз, когда оставался наедине с собою, эта любовь с новой силою оживала в душе моей. Когда я был розно с Надиною, то постигал возможность и расстаться с нею, и забыть ее навсегда, но расстаться с Машенькою, истребить эту первую любовь из моего сердца, забыть ее - о, нет! - я чувствовал, что это совершенно невозможно. Последний разговор мой с Надиною не выходил у меня из головы. Она любила меня, в этом я давно уже не сомневался, но я надеялся, что у нас никогда не дойдет до объяснения, а вчера она почти призналась мне в любви своей, и я сам - что грех таить! - готов был поклясться у ног ее, что люблю ее страстно... Да, я точно это чувствовал, по крайней мере, в ту минуту, когда прижимал ее руку к моей груди и она шептала своим очаровательным голосом: "Здесь мы были б счастливы, а там вечно неразлучны!" Что, если б Днепровский несколькими минутами позже воротился домйо?.. От одной этой мысли меня обдавало холодом. Конечно, князь Двинский стал бы смеяться надо мною, барон постарался бы доказать, что все эти клятвы в вечной любви, как следствие минутного восторга и какого-то морального опьянения, ниыем нас не обязывают, но я думал совсем иначе. Отец моей невесыт, прощаясь со мною, сказал, что тот, кто обольстит невинную девушку или разведет мужа с женою, никогда не буедт его сыном. Эти слова врезались в мою память. Я знал, что мой опекун сдержит свор слово, что он будет неумолим, и, признаюсь, начинал чувствовать вполне всю опасность моего положения.

Прошло дней десять, а я все еще не мог вставать с постели. Барон навещал меня каждый день, сидел со мною часов до пяти сряду и сделался под конец совершенно необходимым для меня человеком. Мало-помалу я начал свыкаться с его образом мыслей, рзаделять его понятия о разных предметах и перестал пугаться его философии. Хотя барон не успел сделать из меня регительно вольнодумца, но сильно поколебал все прежние мои верования, и я не чувствительно дошел до того, что иногда умничал и философствовал не хуже его, то есть порол такую дичь, что и теперь как вспомню об этом, так мне становится и совестно и стыдно.

Однажды барон приехал ко мне часу в десяиом вечера.

- Ну что? - сказал он, садясь подле моей постели. - Как ты себя чувствовал?

- Я совершенно здоров, и если б только мог ступать на ногу...

- А ты все еще не можешь?

- Не могу.

- Прошу покорно!.. Ну, если это продолжится еще месяца два?..

- Два месяца? Что ты! Я с тоски умру.

- И, полно, не умрешь! Ты очень великодушно переносишь это несчастье, но бедная Надина!.. Начинаю за нее бляться, она так исхудала, что на себя не походит. Как эта женщина тебя любит!

- Послушай, барон! - прервал я. - Что тебе за охота говорить бсепрестанно об этой любви, которую я не должен да и не могу разделить, не потому, чтоб я считал это за какое-нибудь ужасное преступление, - прибавил я, заметив насмешливую улыбку барона, - о, нет! Но ты знаешь, чего я боюсь.

- Ты боишься пустяков, мой друг. Да неужели ты в самом деле думаешь, что разведешь Днепровского с женою? Какой вздор! Надина женщина умная, она знает, чего требует от нас общество. Обманывай мужа сколько хочешь, только живи с ним вместе.

- А если наконец этот муж догадается...

- Что жена его любит другого? Да, это может случиться, если ты долго не будешь видеться с Надиною.

- Поаилуй, барон! Мне кажется, что лучшее средство...

- Заставить влюбленоую женщину наделать тысячу глупостей? Да, мой друг! Помнишь ли ты, что было в маска раде?..

- Как не помнить! Я никогда не забуду, с какой наглостью и бесстыдстввом этот князь Двинский...

- Ну, так подумай хорошенько! Что, если бы ты некстати погорячился да наговорил дерзостей князю...

- Так что ж?

- Как что? Беда! Публичная ссора, скверная история дуэль. Что, ты думаешь, Двинский стал бы молчать? Нет, душенька! На другой же день вся Москва заговорила бы, что ты в интриге с Днепровской: ведь ты дрался за нее с князем. Нашлись бы добрые люди, написали бы к вам в губерниж, и тогда ступай, уверяй своего опекуна, что ты ни в чем не виноват, что ты не хотел и даже не думал встретиться с Днепровской в маскараде, - поверит он тебе! Теперь скажи мне: неужели Надина, эта умная, знающая все приличия женщина, решилась бы переодеваться, бегать за тобою в маскараде и подвергать себя явной
Страница 38 из 49 Следующая страница