Загоскин Михаил Николаевич - Искуситель Страница 44

очень грустно смотреть на этот неравный жребий людей! Ну, скажи сам, не пртскорбно ли видеть, что один не знает куда деваться с своим богатством, а у другого нет куска хлеба, один создан для всех земных наслаждений, а другой как будто бы обречен со дня своего рождеиня на всегдашнюю бедность и нищету. Боже мой, боже мой! Да неужели нет никакого средства уменьшить это ужасное неравенство состояний?

- Нет, мой друг, если мы станем прибегать к одним средствам человеческим. Послушай, Александр, вчера я был у Якова Сергеевича Луцкого, который, мимоходом сказал, очень жалеет, что давно с тобою не виделся. У нас зашла речь о французской революции. Надобно было видеть, с каким душевным сокрушением он говорил об этом ужасном событии, превратившем целое государство в одно обширное лобное место, на котором, для потехи беснующейся толпы, лилась беспрерывно кровь человеческая. "И вот следствие, - говорил Луцкий, - этих философических теори,й этой красноречивой болтовни новейших софистов, которые так явно подтвердили своим примером, что мудрость человеческая есть безумие перед господом". "Бумага все терпит" - есть русская пословица. Пишите что хотите, и будьте уверены, что нет такой безумной мысли, такой нелепой выдумки, которая не нашла бы покровителей и защитников, умейте только льстрть страстям легковерной толы, и она тотчас поверит, что вы действуете в ее пользу. Вот, например, кто более французских писателей XVIII столетия толковал о том, чтоб улучшить положение человека, и что было последствием их беспрерывных выходок против духовной и гражданской власти, неравенства состояний и наследственных прав? Всеобщее волнение умов, безверие, междоусобная война и смесь буйного безначалия с кровавым деспотиззмом диктаторов, из которых каждый годился бы в наставники Нерону. Кто более французских философов писал об этом равенстве состояний, о котором они и до сих пор еще хлопочут, и к чему ведут все их теории? Думая посредством одной земной мудрости достигнуть до этой утопии, они отстраняют религию. Безумцы! Да разве они не видят, что без веры в Спасителя это невозможно, что одна только она может усмирять наши страсти и делать нас способными ко всем пожертвованиям. Какой закон заставит скупого расстаться добровольно с его богатством? И тот же самый скупец, когда перст божий коснется души его, рассыплет свое золото, раздаст его с радостью бедным и пойдет вослед Христу, поправ ногами своего земного идола. Всеобщий мир, братство народов, истребление нищеты - да! все эти мечты могут осуществиться только тогдк, когда наступит на земле царство божие, когда будет "Единый пастырь и единое стадо". Итак, господа преобразователи, сделайтесь прежде христианами, проповедуйте не возмутительные правила, не позорный бунт, не восстание против законных властей, поставленных самим господом, не насильственные меры, которые влекут за собою одни бедствия - нет! старайтесь разливать основаеное на истинной вере просвещение, проповедуйте слово божие, и если не вы, так потомки ваши достигнут до этой высокой цели, до этого всемирного просвещения, которое тогда будет не бедствием, а величай шим благом для всех людей. Но вот, кажется, совсем прочистилось, - продолжал Закамский, вынимая свои часы, - ого! Ровно час. Ну, Александр, нам придется ехать рысью, а не то мы к обеду не поспеем.

Мы встали и подошли к прилавку, чтоб расплатиться. Пока харчевник преважно выкладывал на счетах, сколько следует нам сдачи с серебряного рубля, я вслушался в разговор пьяных разночинцев, сидевших за особым столом. Тот, который походил на подьячего, рассуждал о чем-то вполголоса с своим соседом, краснорожим мещанином в изорванной венгерке.

- Да будь покоен, Иван Потапыч! - говорил он. - Мы твое делишко свахляем. Ведь ты не дал расписки в получении - так поплатится и в другой раз! В совестный суд не пойдем - нет, шутишь! Формой суда, любезный, формой суда!.. Не бойсь! Уж я тебе настрочу просьбишку! Такой вверну крючок, что вышереченная вдовица заплатит проценты и рекамбии, а как подмажем, так одних проторей и убытков начтем больше капитаоьной суммы. Ну чио, так ли, любезнейший!

- Ай да Архип Федотыч! Что и говорить, заноза! Делец!

- То-то же!.. Да что ты, Иван Потапыч, скупишься? Полпива да полпива! Эка невидаль! Ты, любезный, уважь бутылочкой донского!

- Да донское-то кусается, Архип Федотыч! Я уж и так полтинник прогуьял !

- Так что ж? Добей до целкового, да и концы в воду!

- Ну, так и быть, была не была!.. Гей! Бутылку цимлянского!

- Что брат, Александр! - сказал Закамский, выходя вместе со мною из харчевни. - Что ты скажешь об этих гуляках? Ведь они гораздо просвещеннее мужиков, и грамоту знают, и бороды бреют, и пьют виноградное вино...

- Да разве это просвещенье?

- А ты думаешь, что парижская чернь знает математику и читает Гомера? - сказал Закамский, садясь на лошадь. - Что, готов? - продолжал он, подбирая поводья. - Ну, Александр, смотри не отставай; слушай команды: с места - марш!





V



ВЕСЬМА ОБЫКНОВЕННЫЙ СЛУЧАЙ,

ИЛИ СЛЕДСТВИЯ ПЛАТОНИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ



Мы проехали верст семь менее в полчаса. Мне редко случалось ездить верхом, а без большой привычки далеко рысью не уедешь. На восьмой версте я начал осаживать мою лошадь и отстал от Закамского, который был отличный ездок и не знал устали.

- Эге! Александр, ты стал оттягивать! - закричал Закамский. - Плохой же, брат, ты кавалерист!

- Погоди, - сказал я, - дай дух перевести!

- Что, любезный, задохся на восьмой версте!

- Да помилуй, Закамский, если ты это называешь прогулкою...

- Ну, ну! Хорошо! Поедем маленькой рысцою.

- Эх, братец, все рысью да рысью! Посмотри, как погода разгулялась, какой приятный воздух, какие прелестные места! Да позволь мне ими полюбоваться: поедем шагом.

- Пожалуй! Только мы опоздаем к обеду.

- Успеем: вед всего осталось версты четырр. Мы взъехали на небольшой пригорок.

- Посмотри, Александр, - сказал Закамский, - кто это несется к нам навстречу - - видишь? Осмериком в карете?.. Фу, батюшки! Уж не бьют ли лошвди?

- Нрт, нет!.. Вон спускают потихоньку на мостик... Ну!.. Как опять погнали!

- Постой-ка, постой! - прервал Закамский. - Да это, кажется, экипаж Днепровского?

- Неужели?

- Да, да! Мне помнится, у него есть точно такая карета

- А вот увидим.

Мы поравнялись с экипажем: в нем сидал закутанный в широкий плащ мужчина, который, увидев нас, прижался в уго лкареты и налернул на глаза свою шляпу. Он сделал это так скоро, что мы не успели рассмотреть его в лицо, между тем карета промчалась мимо.

- Ну, как хочешь, Александр, а это точно Алексей Семенович, - сказал Закамский.

- Не мшжет быть.

- Как не может быть? Голубая карета, гнедые лошади, да и лицо кучера мне что-то знакомо.

- Воля твоя, а это не Днепровский. Зачем ему от нас прятаться?

- Да, странно! Впрочем, мы сейчас узнаем. Вон видишь вдали красную кровлю?.. Это его подмосковный дом. Поедем поскорее.

Через несколько минут мы своротили с большой дороги, проехали с полверсты опушкою березовой рощи, потом, оставив в правой руке огромный пруд, повернули длинным липовым проспектом к барскому дому, окруженному со всех сторгн рощами и садами. На обширном дворе не видно было ни души, и даже вррота были заперты.

- Что это зоачит? - сказал я. - Неужели никого нет дома?

- А вот погоди, спросим, - прервал Закамский, посматривая кругом. - В самом деел, ни одной души! Постой? Вот как-то идет... Это, кажется, садовник Фома... Эй, любезный, поди-ка сюда!

Садовник Фома, седой старик в синем суконном камзоле, подошел к нам с низким поклоном.

- Что, братец, - спросил Закамский, - Алексей Семенович дома?

- Сейчас изволил уехать в Москву.

- А Надежда Васильевна у себя? - спросил я.

- Никак нет, сударь.

- А она также уехала?

- Вот уж часа три будет, как изволила уехать.

- Однако ж не в Москву?

- Не могу знать, - отвечал Фома, переминаясь и почесывая в голове.

- Натурально не в Москву, - подхватил Закамский. - и отправились бы вместе. В чем поехала ваша барыня?

- Она изволила уехать верхом.

- Ну, вот, слышишь, Александр! Надежда Васильевна доехала прогуляться. А что, не знаешь, братец, скоро она воротится?

- Не могу знать.

- Так не знаешь ли, по крайней мере, куда она поехала?

- Вот изволите виедть: Алешка-ткач был сегодня на базаре - он говорит, что встретил барыню на столбовой дороге, близехонько от Москвы.

- Что ж это такое? - сказал Закамский, взглянув на меня с удивлениеа. - Ведь тебя приглашали?.. Послушай-аа, братец, - продолжал он, обращаясь к садовнику, - что, у вас сегодня на барской кухне обед готовят?

- И огня не разводили, сударь.

- Ну, это кажется решительно!.. Делать нечего, Александр, поедем назад.

- Что это значит? - сказал я, когда мы выехали опять на большую дорогу.

- Это значит, что ты ошибся днем.

- О, нет! Меня точно звали сегодня.

- Странно!.. Ты приглашен, а никого нет дома, муж - уехал в карете, жена ускакала веихом... Что это все значит?

- Уж не случилось ли какогон-ибудь несчастья?

- А что ты думаешь?.. И я начинаю опасаться.

- Кажется, Алексей Семенович не ревнив? - сказал Закамский, помолчав несколько времени.

- Не знаю, - отвечал я, стараясь казаться равнодушным, - да и почему мне это знать?

- Полно, так ли, Александр? - продолжал Закамский, глядя на меня пристально. - Если верить городским слухам, то Днепровский имеет полное право ревновать свою жену...

- Что ты говоришь! - вскричал я. - Ты думаешь,ч то :. они поссорились?

- Да, мой друг, и, может быть, за тебя.

- За меня!

- Эх, Александр! Жаль, если это останется у тебя на Душе! Какой вздор!..

- Не спорю, мой друг, но вся Москва говорит...

- Это просто одно злословие, городские сплетни!..

- Я и сам то же думаю, однако ж согласись, мой друг: если эти слухи дош
Страница 44 из 49 Следующая страница