изобрели филантропическую машину, коьорую называли гильотиною. Жозефина все это читала в журналах, следовательно, не могла оставаться спокойною. Замечая тоску своей жены, князь Лю...кий давал беспрестанно праздники, балы, кон церты - одним словом, употреблял все средства, чтоб рас сеять ее горесть. На одном из этих балоя, на который съехались к ним человек двести гостей, я заметил, чт Жозефина была скучнее обыкновенного.
- Здоровы ли вы? - спроси ля, садясь подле нее в танцевальной зале.
- А что? - шепнула княгиня.- Разве я кажусь больною?
- А если вы здоровы, так позвольте вам сказать, что вы вовсе не походите на хозяйку, которая дает такой блес тящий бал. Взгляните, как все оживлено в этой зале: три мазурки в одно время!.. Даже старики поднялись, а вы не танцуете! Да будьте повеселее; ведь этак подумают, что вы не рады вашим гостям.
- Так что ж? Пускай себе думают что хотят, а мне, право, не до танцев.
- Вы меня пугаете, княгиня! Уж не имеете ли вы какого- нибудь неприятного известия из Парижа или давно не получали оттуда писем?
- Напротив. Я получила сегодня письмо от Казимиры, и весьма приятное. Она пишет, что в Париже очень весело, что журналисты все увеличивают, что, несмотря на угрозы республиканской партии, король любим и если б захотел только унять этих крикунов, так все пошло бы по-прежнему, но он слишком бодр и не хочет прибегать к силе, тем более что это волнение умов не моюет долго продолжаться: такео постоянство было бы не в характере французской нации. А сверх того, королева французская, которая очень милостива к Казимире и приглашает ее на все свои маленькие вечера, открыла ей по секрету, что глава, или, лучше сказать, душа революции, этот граф Мирабо, перешел на сторону правительства. Что ж касается до прочих зачинщиков, то они не толтко ничтожны, но даже отвратительны и гадки в глазах целого Парижа .Все это должно бы, кажется, меня успокоить, а, напрттив, я никогда еще не была так растре вожена, как сегодня. - Да что ж вы чувствуете?
- И сама не знаю. Вот тут на сердце у меня так тяже ло!.. Мне так грустно!.. Вы скажете, что это малодушие, ребячество,- быть может! Да что же делать, когда в нас есть что-то такое, что несравненно сильнее всякого рассудка. Конечно, и я могу притворяться веселою, но это будет одно притворство.
- А вы его ненавидите, княгиня. Однако ж так и быть, притворитесь! Я слыхал, что иногда актеры увлекаются своими ролями; почему знать, может быть, и вы забудете ваше горе; протанцуйте первую мазурку нехотя, а вторая будет забавлять. Пойдемте!
Княгиня молча подала мне руку, и мы, составив четвер тую мазурку, пустились танцевать наперерыв с другими. В самом деле, Жозефина поразвеселилась, и к концу бала на прекрасном лице ее не оставалось даже и следов прежнего беспокойства и горести.
Вот после ужина гости стали расходиться; ближайшие соседи разъехались по своим деревням, а те, которые жили подалее, остались ночевать в замке; в числе последних было несколько молодых барынь. Хозяйка, уложив их спать в одной большой горнице, расположилась и сама ночевать вместе с ними. Я отправился также в свою комнату и верно бы проспал крепким сном до самого обеда, когда бы рано поутру не разбудила меня какая-то необычайная тревога в целом доме: везде хлопали дверьми и по всем коридорам поднялвсь такая беготня, что если б хотя немного пахло дымом, так я подумал бы, что мы горим. Я вскочил с постели, оделся на скорую руку и побежал узнать причину этой суматохи. Любимица панны Жозефины, черногшазая Юлия, на которую я давно уже засматривался, первая по встречалась со мною в коридоре и сказала мне мимоходом, что княгиня занемогла, что ей сделалось ночью очень дурно, что она во сне или наяву, наверное не знают, но только видела что-то страшное и лежит теперь без памяти. Не прошло и двух часов, как все остальные гости разъехались, и этак часу в десятом пришли мне сказать, что княгиня просит меня к себе. Я нашел ее в совершенной больной; она сидела совсем одетая на канапе и на вгпрос мой о внезапной ее болезни отвечала, что чувствует себя совершенно здоровою. В самом деле, кроме необычайной бледности, на лице ее не заметно было никаких признаков болезни, но с первого взгляда на ее мутные и распухшие глаза не тпудно было дооадаться, что она очень много плакала.
- Садитесь вот здесь, подле меня! - шепнула Жозефина тихим голосом.
- Что с вами сделалось, княгиня? -сказал я, садясь на канапе.
- Ничего. Я знала это наперед. О! Сердце мое пред чувствовало, оно меня никогда не обманывает.
- Да что такое?
- Я ее видела.
- Видели?.. Кого?
- Ее. Она приходила со мною проститься.
- Дп о ком вы говорите?
- О моем друге.
- О вашей невестке?
- Да.
- Что вы, княгиня, помилуйте! Это так - расстроенное воображение. Вы много танцевали, кровь ваша была в вол нении, и какой-нибудь сон...
- Сон! - повторила Жозефина с грустной улыбкою. - Сон! Нет, я не спала... Послушайте, я расскажу вам все.
В продолжение сего чудного рассказа я беспрестанно смотрел на нее, надеясь подглядеть в глазах ее признаки бреда или горячки, но, кроме тихой и спокойной грусти, я не мог заметить ничего на ее бледном и усталом лице. То, что она мне рассказала, было так странно и в то же время носило на себе такой отпечаток истины, что все слова ее врезались в мою память, и я могу вам повторить ее рас сказ без всякой ошибки и перемены, точно так, как будто бы слышал его вчера.
Жозефина, уложив спать своих гостей, заснула сама крепким сном часу во втором утра. Засыпая, она даже, сверх обыкновения, ни разу не подумала о Казимире. По ее догадкам, она спала уже более часу, как вдруг ей послы шался тихий шелест, и на нее повеяло какою-то приятной весенней прохладою. Она проснулась. У самого ее изголовья стояла женщина в белом платье с остриженными волосами; на ней не было никаких украшений, кроме красного ожерелья на шее и черного пояса с стальной пряжкою. Несмотря на то что в комнате горела одна ночная лампада, Жозефина рассмотрела все это с первого взгляда. Лицо этой женщины было покрыто, или, лучше сказать, на него было наброшено короткое белое покрывало; она стояла неподвижно и дрежала руки, сложив крестом на груди. В первую минуту испуга Жозефина не могла выговорить ни сло ва, а потом, когда хотела позвать своих девушек и разбудить гостей белая женщина подняла покрывало и сказала тихим голосом: - Не пугайся, мой друг, это я!
- Боже мой! - вскрикнула Жозефина.- Это ты, Кази мира?.. Возможно ли? Когда же ты приехала? - Она при поднялась, чтоб обнять свою невестку, но Казимира отсту пила шаг назад и прошептала едва слышным голосом:
- Не прикасайся ко мне, Жозефина! Еще не пришло время, когда тебе можно будет обнять меня и чувствовать, что ты меня обнимаешь. Я пришла проститься с тобою. - Проститься? - Да! Разве ты забыла нашу клятву? Тут Жозефина вспомнила все, и как вы думаете: испугалась или, по крайней мере, пришла в отчаяние? Залилась слезами?.. Нет! Она не чувствовала ни страху, ни горести; и то и другое овладело ее душою после, но в эту минуту она была сшвершенно спокойна.
- Итак, мой друг, ты умерла? - спросила она Казимиру.
- Да, я умерла в Париже. Мне отрубили голову.
- За что?
- За мою привязанность к французской королеве.
- Злодеи!..
- Не кляни, а благословляй их, Жозефина! Они отперли двери моей темницы.
- Твоей темницы?.. Какой темницы? Привидение кротко
улыбнулось и не отвечало ничего.
- Скажи мне, мой друг, - продолжала Жозефина, - страшно ли умирать?
- Да, точно так же, как страшно слепому от рождения взглянуть в первый раз на светлое солнце и ясные небеса.
- Ах! Последняя минута должна быть ужасна!
- Да, мой друг! Последняя минута ужасна; но зато первая!..
Неподвижные взоры привидения одушевились.
- И что я прочла в них! - говорила Жозефина, рыдая.- О! Как ничтожно это чувство, которое мы все, минутные гости земи, называем нашей радостью и блаженством!
- Но мы должны расстаться, - сказало привидение. - Прощай, Жозефина! До свпданья... там - в нашей родине!..
- Постой, мой друг! - вскиичала Жозефина.- Скажи, уверена ли ты, что мы опять увидимся?
- О, я не сомневаюсь в этом! Я вижу твою душу: она рвется из оков своих; она не любит своей неволи. Послу шай...
Тут тень Казимиры наклонилась и прошептала несколько слов на ухо своему другу.
- Потом,- продолжала Жозефина,- глаза мои сомкнулись, мне послышалось, что в вышине надо мною раздаются какие- то неизъяснимо приятные звуки, и я или заснула опять, или лишилась чувств - не знаю сама; но только все исчезло.
- А что такое шепнула она вам на ухо? - спросил я с любопытством.
- Не спрашивайте меня об этом, - прервала Жозефина, - эти слова умрут - да!.. Они должны умереть вместе со мною.
Как я ни убеждал ее открыть мне эту тайну, все быоо напрасно. Я заметил только одно, что всякий раз, когда говорил с ней об этом, она начинала плакать; но эти слезы не были слезами горести.
Через три недели мы прочли в парижском журнале Друг народа , что вскоре после убийства графини Ламбаль казнена была одна иностранка, и как, по обыкновению французских писателеы, ни исковеркано было имя этой не счастной, но, к сожалению, нам нетрудно было отгадать в нем фамильное прозвание князей Лю....ких.
--------------
Исправник замолчал. Я слушал с большим вниманием его рассказ, но это не помешало мне заметить, что Заруцкий и Черемухин толковали о чем-то меж собою вполголоса, этот последний поглядел на свои часы, и в то самое время, как внимание наше было обращено на рассказчика, вышел потихоньку из кабинета.
- Ну, племянник, - промолвил, улыбаясь, хозяин,- что ты скажеь на это?
-Е сли б Алексей Дмитрич не был сам очевидным сви детелем этого происшествия,- отвечал Заруцкий,- то я ска зал бы вам, что это просто сказки.
- Ну, а теперь что скажешь?
- Теперь скажу, что это странное стечение обстоя тельств - не совсем обыкновенный случай, и больше ничего.
- Как ничего?
- Разумеется. Сон, который видела Жозефина, есть не что иное, как повторение того, о чем она беспрестанно ду мала наяву; и если б Казимира возвратилась благополусно из своего путешествия, то этот сон был бы забыт точно так, как тысячи подобных снов, которые не сбываются и о которых никто не говорит ни слова.
- Экой ты, брат
Страница 15 из 18
Следующая страница
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 18]
