Загоскин Михаил Николаевич Вечер на Хопре Страница 4

ог напечатать моих записок; но когда увидел, что с не которого времени истории о колдунах и похождениях мерт вецов сделались любимым чтением нашей публики, то ре шился наконец выдать их в свет. Не смею обещать моим читателям, что они прочтут их с удовольствием или хотя бы без скуки, но твердо и непоколебимо стою за истину моих рассказов. Да, почтенные читатели! Решительно повто ряю, что есть русские истории, которые несравненно более походят на сказки, чем эти были и предания, основанные на верных не подлежащих никакому сомнению фактах. Ветер бушевал по лесу, мелкий дождь, как скввозь частое сито, лился на размокшую землю. Еще на деревянной каланче нк пробило и шести часов, а на дворе уже было так темно, что хоть глаз выколи. Мы все собрались в кабинет. Хозяин, Кольчугин, исправник и я сидели вокруг пылающего камелька, а Заруцкий и Черемухин расположились преспокойно на широком диване и, куря молча свои трубки, наслаждались в полном смысле сим моральным и физическим бездействием, которое итальянцы называют: far niente (Ничегонрделанье (ит.)).

- Ну, погодка! - сказал наконец Кольчугин, прислуши ваясь к вою ветра.- Хоть кого тоска возьмет.

- И, полно, братец! - прервал Иван Алексеевич.- Да это- то и весело. Что может быть приятнее, как сидеть в ненастный осенний вечер с хорошими приятелями против камелька, курить спокойно свою трубку и, поглядывая на плотно затворенные окна, думать: Вой себе, ветер, лейся, дождь! Бушуй, непогода! А мне и горюшки мало! Что и говорить Умен тот был, кто первый вздумал строить дома.

- И делать в них камины,- прибавил исправник, под вигаясь к камельку.

- Не равен дом, господа,- сказал Кольчугин, вытряхивая свою пенковую трубку,- и не в такую погоду не усидишь в ином доме. Я сам однажды в сильную грозу и проливной дождик решился лучше провести ночь под открытым небом, чем в комнате, в которой было так же тепло и просторно, как в этом покое.

- А что? - спросил исправник. - Видно, хозяева были тебе не очень рады?

- Ну нет! Один хозяин обошелся со мною довольно ласково, да от другого-то мне туго пришлось; хоть и он также хотел меня угощать, только угощенье-то его было мне вовсе не по сердцу!

- Вот что! - сказал Иван Алексеевич.- Да это, видно, брвт, целая история.

- Да, любезный, такая история, - продолжал Кольчугин, набивая снова свою трубку,- что у меня и теперь, лишь только вспомню об этом, так волос дыбом и становится. - Что вв это говорите! - вскричал Заруцкий.- Антон Федорович! Помилуйте! Вы человек военный, служили с Су воровым, а признаетесь, что чего-то струсили.

- Да, батюшка, не прогневайтесь! Посмотрели бы мы вашей удали. Нет, Алексей Михайлович! Ведь это нечто другое; поставь меня хоть теперь против неприятельской батареи, видит бог, не струшу! А вот как где замешается нечистая сила, так уж тут, воля ваша, и вы, баютшаа, немного нахрабритесь: сатана не пушка, на него не полезешь.

- Ого! - сказал Черемухин, перемигнувшись с Заруцким. - Так в вашей истории черти водятся?

- Смейтесь, батюшка, смейтесь! - продолжал Кольчугой.- Я знаю, что человек вы начитанный, ничему не верите...

- Кто? Я? - прервал Черемухин.- Что вы, батюшка Литой Федорович, перекреститесь!

- Добро, добро! Прикидывайтесь! Вот мы так люди неученые; чему верили отцы наши, деды, тому и мы верим.

- Да как же, братец,-сказал хозяин,- ты мне никогда об этом не рассказывал?

- А так, к слову не пришлось. Пожалуй, теперь расскажу. Дай-ка, батюшка Иван Алексеевич, огоньку!.. Спасибо, любезный!

Все придвинулись поближе к рассказчику, и даже Заруцкий с Черемухиным встали с дивана и уселись подле на стульях. Антон Федорович Кольчугин раскурил трубку, затянулся, выпустил из-под своих седых усов целую тучу табачного дыму и начал:



ПАН ТВАРДОВСКИЙ



- Это было в 1772 году, вскоре по взятии Краковского замка, который, сказать мимоходом, вовсе не так здесь намалеван, - промолвил рассказчик, указывая на одну из стен кабинета. - Ну, да дело не о том. Хотя Суворов не был еще тогда ни графом, ни князем, но об нем уж начинали шибкоп оговаривать во всей армии. Он стоял с своим не большим корпусом лагерем близ Кракова, наблюдая издали за Тиницем и Ландскроном. Астраханский гренадерский полк, в котором я имел честь служить полковым адъютантом, принадлежал к этому обсеррвационному корпусу. Наш полковой командир был человек добрый, отлично храбрый и настоящий русский хлебосол. Почти все штаб- и обер-офицеры каждый день у него обедали, и кому надобны были деньги, тот шел к нему прямо, как в Опекунский совет. Но вот что было худо: наш полковой командир был женат, и это бы еще не беда, да жена-то у него была такая нравная, что и боже упаси!

- Так что ж,- прервал Заруцкий, - тем хуже для мужа, а офицерам-то какое до этого дело?

- Какое дело! - повторил Кольчугин.- Эх, сударь! Время на время не приходит. Нынче после птлкового начальника первый в полку человек старший баталионный командир; а у нас бывало, коли полковник женат, так второй человек в полку полковница, а если она бойка да хоть мало-мальски маракует в военном деле, так и всем полком заправляет. То- то и есть, батюшка! Нынче век, а то был другой. Я уж вам докладывал, что наш полковник был человек храбрый, не боялся ни пуль, ни ядер, а перед женой своей трусил. Она была женщина дородная, видная, белолицая, румяная... а удаль-то какая... голосина какой!.. Ах ты господи боже мой!.. Что и говорить: город-брыня! Не знаю, потому ли, что она любила своего мужа, или потому, что была очень ревнива, толькш никогда от него не отставала: мы в поход - и она в поход. В то время, как наш полк стоял лагерем, она жила в Кракове и хоть могла часто видеться с своим мужем, но решилась наконец совсем к нему переехать. Нашему полковому командиру это не вовсе было по сердцу - да веюь делать-то нечего: хоть не рад, да будь готов. Палатку перегородили, наделали в ней клетушек, а из самого-то большого отделения, где, бывало, мы все бражничали с нашим командиром, сделали спальню и поставили широкую кровать с розовым атласным пологом. Я думаю, господа, вы все знаете, что Суворов не очень жа ловал барынь, а особливо когда они жили в лагере и меша лись не в свои дела, да он был еще тогда только что генерал-майор, связей никаких не имел, а наша полковница происходила из знатной фамилии, и родные ее были в большом ходу при дворе. Другой бы на его месте похмурился, нахмурился, да на том бы и съехал, а наш батюшка Александр Васильевич и не хмурился, а выжил полковницу из лагеря. И теперь без смеха вспомнить не могу. Экой проказник, подумаешь! Умен был, дай бог ему царство небесное! Когда мы вышли в лагерь, он отдал приказ по всему корпусу, что если пустят одну сигнальную ракету, то войскам готовиться к походу; по второй - строиться перед лагерем; по третьей - снимать палатки, а по четвертой - выступать. Он не любил, чтоб солдаты у него дремали, и потому частехонько едлал фальшивые тревоги то днем, то ночью. Бывало, пустят ракету, там другую, Суворов объедет весь лагерь, поговорит с полковниками, пошутит с офицера ми, побалагурит с солдатами, да тем дело и кончится. Вот этак с неделю погода стояла все ясная, вдруг однажды после знойного дня, ночью, часу в одиннадцатом, заволокло все небо тучами, хлынул проливной дождь, застучал гром и пошла такая потеха, что мы света божьего невзвидели. Я на ту пору был за приказаниями у полковника. Жена его боялась грома и, чтоб не так была видна ей молния, за бралась на постель и задернулась пологом, однако ж не спала. Лишь только я вышел из палатки, чтоб идои домой,_- глядь!.. эге! сигнальная ракета. Я назад, докладываю полковнику. Как? - закричала барыня, которая сввозь холстинную перегородку вслушалась в мои слова.- Да что, ваш полоумный генерал вовсе, что ль, рехнулся? В такую бурю тревожить весь лагерь! - Успокойся, Враенька,- сказал полкоовник,- ведь это фальшивая трревога, может статься, и второго сигнала не будет. А меж тем вели сед лать мою лошадь,- прибавил он шепотом, обращаясь ко мое, - кто его знает! Да чтоб люди были готовы . Я побежал исполнять его приказания и вот гляжу, минут через десять, зашипела вторая ракета, люди в полной амуниции высыпали из палаток и начали строиться. Прошло еще минут пять. Чу! Третья! Вот те раз... Суворов шутить любил, да только не службою, да и народ-то был у нас такой наметанный, чтто и скзаать нельдя! Закипело все по лагерю, в полмига веревки прочь, колья вон, и по всем линиям ни одной палатки не осталось. Взвилась четвертая ракета, авангард выступил, за ним тронулся весь корпус, и мы потянулись по дороге к Ландскрну. Ну, господа, не всякому удастся видеть такую диковинку. Пока бегали в обоз, пока заложили коляску, прошло с полчаса, и во все это время... вспомнить не могу!.. То-то было смеху-то!.. Представьте себе, ночью в чистом поле, под открытым небом - двуспальная кровать с розовым атласным пологом. А дождь-то, дождь - так ливмя и льет! Ну! Присмирела наша сторгая командирша! Господи боже мой!.. Растрепало ее, сердечную, дождем, намокла она, матушка наша, словно грецкая губка! Куда вся удаль девалась! Вот отвезли ее кой-как назад в Краков, а корпус, отойдя версты две, остановился опять лагерем; и я в жизнь мою никогда не видывал, чтоб кто-нибудь бесился так, как взбеленилась полковница, когда на другой день проказник Суворов прислал к ней своего адъютанта узнать о здоровье.

- Ай да батюшка Александр Васильевич! - вскричал с громким хохотом хозяин.- Что и говорить, молодец!

- Да, это очень забавно,-сказал Черемухин.- Только позвольте, Антон Федорович, речь, кажется, быьа о сатане...

- А жена-то полковника? - прервал Заруцкий.

- Да это другое дело; я говорю о нечистой силе.

- Постойте, батюшка, - продолжал Кольчугин, - дойдет и до этого дело. Дня через два, как полковница совсем уж обсохла, пошли у нее новые затеи. Жить опять в лагере она боялась, а в Кракове остаться не хотела. Толковали, толковали и решили на том, чтоб сыскать для нее какой- нибудь загородный панский дом или мызу поближе к лагерю. Вестимо дело, кому хлопотать, как не адъютанту; вот я и отправился с утра осматривать все дачи по дороге к Ландскрону и Тиницу. Выбрать было нелегко: наша причуд ливая командирша хотела и большгй дом, и обширный сад, и чтоб никого не было живущих, и то и ее. Целый день я проездил по дачам; измучил своего куцего коня, да и гор ский жеребец под казаком, который ездил за мною, насилу уж ноги волочил. Мы на одной мызе позавтракали, на другой пообед
Страница 4 из 18 Следующая страница