он изменник! Когда город взяли, все изменники и бунтовщики заперлись в соборе, под которым был пороховой погреб, подожгли сами себя и все сгибли до единого. Туда им и дорога!.. Но не погневайся, я пойду и доложу о тебе боярину.
- Верные смоляне! - сказал Юрий, оставшись один. - Для чего я не мог погибнуть вместе с вами! Вы положили головы за вашу родину, а я., я клялся в верности тому, чей отец, как лютый враг, разоряет землю русскую!
Громкий крик, раздавшийся на дворе, рассеял на минуту его мрачные мысли; он подошел к окну: посреди двора несколько слуг обливали водою какого-то безобразного старика; несчастный дрожал от холода, кривлялся и, делая престранные прыжки, ревел нелепым голосом. Добрый, чувствительный Юрий никак не догадался б, что значит эта жестокая шутка, если б громуий хохот в соседнем покое не надоумил его, что это одна из потех боярина Шалонского. Отвращение, чувствуемоое им к хозяину дома, удвоилось при виде этой бесчеловечной забавы, которая кончилась тем, что посиневшего от холода и едва живого стармка оттащили в застольную. Вслед за сим потешным зрелищем вошел опять тот же знакомец боярина и пригласил Юрия идти за собою.
Пройдя одну небольшую комнату, провожатый его отворил обитые красным сукном двери и ввел его в покой, которого стены были обтянуты голландскою позолоченной кожей. Перед большим столом, на высоких резных крслах, сидел человек лет пятидесяти. Бледное лицо, носящее на себе отпечаток сильных, необузданных страстей; редкая с проседью борода и серые небольшие глаза, которые, сверкая из-под насупленных бровей, казалось, готовы были от малейшего прекословия запылать бешенством - все это вместе составляло наружность вовсе не привлекательную. Подбритые на польский образец волосы, низко повязанный кушак по длинному штофному кафтану придавали ему вид богатого польского пана; но в то же время надетая нараспашку, сверх кафтана, с золотыми петлицами ферязь напоминала пышную одежду бояр русских. Юрию нетрудно былоо отгадать, что он видит перед собой боярина Кручину. Поклонись вежлтво, он подал ему обернутое шелковым снурком письмо пана Гонсевского.
- Давно ли ты из Москвы? - спросил боярин, развертывая письмо.
- Осьмой день, Тимофей Федорович.
- Осьмой день! Хорошего еж гонца выбрал мой будущий зять! Ну, молодец, если б ты служил мне, а не пану Гонсевскому...
- Я служу одному царю русскому, Владиславу, - перервал хладнокровно Юрий.
- В самом деле! Да кто же ты таков, верный слуга царя Владислава? - спросил нвсмешливо Кручина.
- Юрий, сын боярина Димитрия Милославского.
- Димитрия Милославского!.. закоснелого ненавистника поляков?.. И ты сын его?. Но все равно!.. Садись, Юрий Дмитрич. Диво, что пан Гонсевский не нашел никого прислать ко мне, кроме тебя.
- Я из дружбы к нему взялся отвезти к тебе эту грамоту.
- Сын боярина Милославсктго величает польского королевича царем русским... зовет Гонсевского своим другом... диковинка! Так поэтому и твой отец за ум хватился?
- Его уж нет давно на свете.
- Вот что!.. Не осуди, Юрий Дмитрич: я прочту, о чем ко мне пан Гонсевски в своем листу пишет.
Юрий заметил, что боярин, чится письмо, становился час от часу пасмурнее: досада и нетерпение изображались на лице его.
- Нет, - сказал он, дочитав письмо, - с ними добром не разделаешься! по мне бы с корнем вон! Я бы вспахал и засеял место, на котрром стоит этот разбойничий городишко!.. Вот что в своем листу пишет ко мне Гонсевский, - продолжал он, обращаясь к Юрию, - до него дошел слух, что неугомонные нижегородцы набирают исподтишка войско, так он желает, чтоб я отправил тебя в Нижний поразведать, что там делается, и, если можно, преклонить главных зачинщиков к покорности, обещая им милость королевскую. Он, дескать, сын боярина московского, который славился своею ненавистью к полякам, так пример его можат вразумить этих малоумных: когда-де сын Димитрия Милославского целовал крест королевичу польскому, так уж, видно, так и быть должно.
- Я с радостию готов исполнить поручение Гонсевского, - отвечал Юрий, - ибо уверен в душе моей, что избрание Владислава спасет от конечной гибели наше отечество.
- Да, да, - прервал боярин, - мирвольте этим бунтовщикам! уговаривайте их! Дождетесь того, что все низовые города к ним пристанут, и тогда попытайтесь их унять. Нет, господа москвичи! не словом ласковым усмиряют непокорных, а мечом и огнем. Гонсевксий прислал сюда пана Тишкевича с региментом; но этим их не запугаешь. Если б он меня послушался и отправил поболее войска, то давным бы давно не осталось в Нижнем бревна на бревне, камня на камне!
- Не весело, боярин, правой рукой отсекать себе левую; не радостно русскому восставать противу русского. Мало ли и так пролито крови христианской! Не одна тысяча православных легла под Москвою! И не противны ли господу богу молитвы тех, коих руки облиты кровию братьев?
Боярин Кручина поглядел пристально на Юрия и с насмешливой улыбкою спросил его: на котором году желает он сделаться схимником? и ради чего вместо четок прицепил саблю к своему поясу?
- Что я умею владеть саблею, боярин, - сказал Юрий, - это знают враги России; а удостоюсь ли быть схимником, про то ведает один господь.
- Да не думаешь ли ты, сердобольный посланник Гонсевского, - продолжал боярин, - что нижегородцы будут к тебе также милосердны и побоятся умертвить тебя, как предателя и слугу короля польского?
- И дело б сделали, если б я, Юрий Милославский, был слугою короля польского.
- Ого, молодчик!.. Да ты что-то крупно поговариваешь! - сказал Кручина, нахмурив свои густые брови.
- Да, боярин, - продолжал Юрий, - я служу не польскому королю, а царю русскому, Владиславу.
- Но Сигизмунд разве не отец его?
- Его, а не наш. Так думает вся Москва, так думают все русские.
- Полегче, молодец, полегче! За всех не ручайся.
Ты еещ молоденек, не тебе учить стариков; мы знаем лучше вашего, что пригоднее для земли русской. Сегодня ты отдохнешь, Юрий Дмитрич, а завтра чем свет отправишься в дорогу, я дам тебе грамоту к приятелю моему, боярину Истоме-Туренину. Он живет в Нижнем, и я прошу тебя во всем советоваться с этим испытанным в делах и прозорливым мужем. Пускай на первый случай нижегородцы присягнут хотя Владиславу; а там что бог даст! От сына до отца недалеко...
- Нет, боярин, пока русские не переродились...
- Добро, мы поговорим об этом после. Знай только, Юрий Дмитрич, что в сильную бурю на поврежденном корабле правит рулем не малое дитя, а опытный кормчий. Но у меня есть нужные дела... итак, не взыщи... прощай покамест! Не с ума ли сошел Гонсевский! - продолжал боярин, провожая глазами выходящего Юрия, - прислать ко мне этого мальчишку, который беспрестанно твердит о Владиславе да об отечестве!
Видно, у них в Москве-то ум за разум зашел! Добро, молодчик! ты поедешь в Нижний, и чтоб у тебя на уме ни было, а меня не проведешь: или будешь плясать по моей дудке, или...
Боярин свистнул и спросил вошедшего слугу: приехал ли из города его стремянный Омляш?
- Сейчас слез с лошади, государь, - отвечал служитель.
- Скажи, чтоб он никому не показывался, а пришел бы ко мне гайком, через садовую калитку, и был бы готов к отъезду. Ступай!.. Да позови ко мне Власьевну.
Через несколько минут вошла в покой старушка лет шестидесяти, в шелковом шушуне и малиновой обложенной мехом шапочке. Помолясь иконам, она низко поклонилась боярину и, сложив смиркнно руки, ожидала в почтительном молчании приказаний своего господина.
- Ну что, Власьевпа, - спросил боярин, - порадуешь ли ты меня? Какова Настенька?
- Все так же, батюшка Тимофей Федорович! Ничего не кушает, сна вовсе нет; всю ночт прометалась из стороны в сторону, все изволит тосковать, а о чем - сама не знает! Уж я ее спрашивала: "Что ты, мое дитятко, что ты, моя радость? Что с тобою делается?.." - "Больна, мамушка!" - вот и весь ответ; а что болит, бог весть!
Бояпин призадумался. Дурной гражданин едва ли может быть хорошим отцом; но и дикие звети любят детей своих, а сверх того, честолюбивый боярин видел в ней будущую успругу любимца короля польского; она была для него вернейшим средством к достижению почестей и могущества, составлявших единственный предмет всех тайных дум и нетерпеливых его желаний. Помолчав несколько времени, он спросил: употребляла ли больная снадобья, которые оставил ей польский врач перед отъездом своим в Москву?
- Э, эх, батюшка Тимофей Федорович! - отвечала старушка, покачав головою. - С этих-то снадобьев никак ей хуже сделалось. Воля твоя, боярин, гневайся на меня, если хочешь, а я стою в том, что Анастасье Тимофеевне попритчилось недаром. Нет, отец мой, неспроста она хворать изволит.
- Так ты думаешь, Власьевна, что она испорчена?
- Испорчена, батюшка, видит бог, испорчена!
- Я плохо этому верю; ну да если ничто не помогает, так делать нечего: поговори с Кудимычем.
- Я уж и без твоего боярского приказа хотела с ним об этом словечко пепемолвить; да говорят, будто бы здесь есть какой-то прохозий, который и Кудимыча за пояс заткнул. Так не прикажешь ли, Тимоей Федорович, ему поклониться? Он теперь на селе у приказчика Фомы пирует с молдоыми.
- Хорошо, пошли за ним: пустб посмотрит Настеньку. Да скажи ему: если он ей пособит, то просил бы у меня чего хочет; но если ей сделается хуже, то, даром что он колдун, не отворожится... запорю батогами!.. Ну, ступай, - продолжал боярин, вставая. - Через час, а может быть, и прежде, я приду к вам и взгляну сам на больную.
Меж тем дворянин, которому поручено было угощать Юрия, пройдя через все комнаты, ввел его в один боковой покой, в котором стояло несколько кроватей без пологов.
- Вот здесь, - сказал он, - отдыхают гости боярина. Не хочешь ли и ты успокоиться или перекусить чего-нибудь? Дорожному человеку во всякое время есть хочется.
- Благодарю, - отвечал Юрий, - я не голоден, а желал бы отдохнуть.
- Так не чинись, боярин, приля
Страница 11 из 51
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
