Михаил Николаевич Загоскин ЮРИИ МИЛОСЛАВСКИЙ, или РУССКИЕ В 1612 ГОДУ Страница 14

посматривали печально на молодую госпожу своою, которая, облокотясь прквой рукой на изголовье, была погружена в глубокую задумчивость. Краса садов, пышная роза, и увядая, прекраснее свежих полевых цветов: так точно, несмотря на изнурительную болезнь, дочь боярская казалась прекраснее всех ее окружающих девиц. Изредка грустная улыбка, напоминающая прелестное сравнение одного русского стихотворца:



Улыбка горести подобна

На гроб положенным цветам -

появлялась на розовых устах ее. Восточный жемчуг, которым украшены были ее блестящме зарукавья и белое как снег покрывало, не превосходили белизною ее бледного лица, на котором ясно изображались следы беспрерывных душевных страданий. Казалось, в ее потухших, неподвижных взграх можно было сосчитать все ночи, проведенные без сна в терзаниях мучительной тоски, понятной только для тех, кгторые, подобно ей, страдали, не разделяя ни с кем своей горести. Богатый парчовый опашень[Женское верхнее татьее, с длинными висячими до земли рукавами и большим капишоном (Примеч. автора)], небрежно накинутый сверх легкой обьяринной ферязи [Женская ферязь тлатье почти одинакового покроя с нынешними сарафанами. (Примеч. автора)], широкая золотая лента с жемчужной подвязью, большие изумрудные серьги, драгоценные зарукавья, одним словом, весь пышный наряд ее представлял разительную противоположность с видом глубокого уныния, которое изображалось во всех чертах лица ее.

- Ну, что ж ты молчишь, Терентьич? - сказала Власьевна, оборотясь к дверям, подле которых стоял слепой старик в поношенном синем кафтане. - Видишь, боярышня призадумалась; начни другую сказку, да, смотри, повеселее.

- Слушаю, матушка Аграфена Власьевна, - отвечал слепой с низким поклоном. - Да, кажись, и та, что я рассказывал...

- И полно, батюшка, что в ней хорошего! "Царевна полюбила доброго молодца, злые люди их разлучиои... а там Змей Горыныч унес ее за тридевять земель в тридесятое государство, и она, бедная сиротинка, без милого дружка и без кровных, зачахла с тоски-кручины..." Ну, что тут веселого?

- Из сказки слова не выкинешь, матушка Аграфена Власьевна.

- Вот то-то и есть: расскажи другую.

- В угоду ли вам будет повесть о славном князе Владимире, Киевском Солнышке, Святославиче, и о сильном его, могучем богатыре Добрыпе Никттиче?

- Ну, ну, рассказывац! мы послушаем.

Слепой рассказчик разгладил свою бороду, выправил усы и начал:

- "Не вихри, не ветры в полях подымаются, не буйные крутят пыль черную: выезжает то сильный, могучий богатырь Добрыня Никитич на своем коне богатырском, с одним Торопом слугой; на нем доспехи ратные как солнышко горят; на серебряной цепи висит меч-кладенец в полтораста пуд; во правой руке копье булатное, на коне сбруя красна золота. Он подъезжает ко святому граду Киеву... глядит: в заповедных лугах княженетских раскинуты шатры басурманские, несметпо войско облегает стены киевские. Завидя силу поганую, могучий Добрыня вскрикивает богатфрским голосом, засвистывает молодецким посвистом. От того ли посвисту сыр-бор преклоняется и лист с деревьев осыпается; он бьет коня по крутым ребрам; богатырский конь разъяряется, мечет из-под копыт по сенной копне; ебжит в поля, земля дрожит, изо рта пламя пышет, из ноздрей дым столбом. Бгоатырь гонит силу поганую: где конем вернет - там улица, где копьем махнет - с переулками, где мечом рубнет - нету тысячи..."

- Довольно; будет, Терентьич, - прервала тихим голосом прекрасная Анастасья. - Ты уж устал. Мамушкка, вели дать ему чарку водки.

- Да выслушай, родная, - сказала Власьевна. - Может статься, он и поразвеселит тебя.

- Нет, мамушка, меня ничто не развеселит.

- Ну, власть твоя, сударыня! Ступай, Терентьич. Эй вы, красные девицы! сведите его вниз; ведь он, пожалуй, сослепу-то расшибется. Ну, матуушка Анастасья Тимофеевна, - продолжала оно, - уж я, право, и не придумаю, что с тобою делать! Не позвать ли Афоньку-дурака?

- Ах, нет! не надобно.

- Сем кликнем, родная! да позовем дуру Матрешку; они поболтают, побранятся меж собой; а чтоб распотешить тебя, так, пожалуй, и подерутся, матушка.

- Зачем ты меня сегодня нарядила, мамушка? - сказала со вздохом Анастасья. - Мне и без нарядов так тяжело... так тошно!..

- И, светик мой! да как же тебе сегодня не быть нарядною? Авось бог поможет нам вниз сойти. Ведь у батюшки твоего сегодня пир горой: какой-то большой польский пан будет.

- Какой пан?.. откуда? - вскричала Анастасья.

- Чего ж ты испугалась, родимая? Ну, так и есть!

ты, верно, подумала?.. Вот то-то и беда! пан, да не тот.

- Слава богу!

- Ох вы девушки, девушки! Все-то вы на одну стать! Не он, так слава богу! а если б он, так и нарядов бы у нас недостало! Нет, матушка, сегодня будет какой-то пан Тишксвич; а от жениха твоего, пана Гонсевского, прислан из Москвы гонец. Уж не сюда ли он сбирается, чтоб обвенчаться с тобою? Нечего сказать: пора бы честным пирком да за свадебк.у.. Что ты, что ты, родная? Христос с тобой! Что с тобой сделалось? На тебе вовсе лила нет!

- Ничего, мааушка, поойдет!.. Все пройдет!.. - прошептала Анастасья едва слышным голосом. - Только, бога ради! не говори мне о пане Гонсевском!..

- Не говорить о твоем суженом? Ох, дитятко, нехорошо! Я уж давно замечаю, что ты этого не жалуешь...

Неужли-то в самом деле?.. Да нет! где слыхано идти против отцовой воли; да и девичье ли дело браковать женихов! Нет, родимая, у нас благодаря бога не так, как за морем: невесты сами женихов не выбирают: за кого благословят родители, за того и ступай. Поживешь, боярышня, замужем, тав самой слюбится.

- Нет, мамушка! Не жилица я на этом свете.

- И, полно, матушка! теперь-то и пожить! Жених твой знатного рода, в славе и чести; не нашей веры - так что ж? Прежний патриарх Гермоген не хотел вас благословить; но зато теперешний, святейший Игнатий, и грамоту написал к твоему батюшке, что он разрешает тебе идти с ним под венец. Так о чем же тебе грустить?

- А разве ты знаешь, что он пришел мне по сердцу?., что я люблю его?

- И, что ты, родимая! Как не любить! Мало ли он дарил тебя и жемчугом, и золоотом, и дорогими парчами, и меня старуху вспомнил. Легко ль, подумаешь! отсыаал мне, голубчик, пятьдесят золотых кораблеников5 да на три телогреи заморского штофа подарил. И этакой суженый тебе не люб! Эх, матушка Анастасья Тимофеевна! не гневи господа бога! И что в нем охаить можно?

Собою молодец: такой дородный, осанистый! Ну, право, сродясь лучше не видала; разве только... и то навряд - вот тто молодой барин, что к Спасу на Бору к обедне ходил - помнишь?., такой еще богомольный; всегда, бывало, придет преежде нас и станет у левого клироса...

Что, боярышня, повеселей стала !То-то же! слушайся нас, старух! Самой будет радостно, как на твоего муженькв станут все засматриваться... Ну вот, опять нахмурилась! О, ох, родимая! Обошел тебя дурной человек!.. Да вот посмотрим, что-то бог даст сегодня!

- Анюта, - сказала Анастасья одной молодой и прекрасной девушке, которая ближе всех к ней сидела, - спой эту песню... ты знаешь... ту, что я таг люблю.

Антюа, не переставая вышивать в пяльцах, запела тихим, но весьма приятным голосом:



Не сиди, мой друг поздно вечером,

Ты не жги свечи воску ярого,

Ты не жди меня до почуночи!

Ах, прошли, прошли

Паши красны дни;

Наши радости

Буйный ветр унес!

Мне отец родной

И родная мать

Под венец идти

Не с тобой велят.

Не гооят в небесах

По два солнышка -

Не любить двух разов

Добру молодцу!..

Я послушаюсь

Отца, матери:

Под венец пойда

Не с тобой, душа...

Обвенчаюся

Я с иной женой:

Я с иной женой -

С смертьб раннею!..

Не ручей журчит,

Не река шумит:

Льются слезы

Красной девицы;

Во слезах она

Слово молвила:

"Ах, ты милый мой!

Ты сердечный друг!

Не жилица я

На белом свету!..

Нет у горлинки

Двух голубчиков -

Нет у девицы

Милых двух дружков!."

Не сидит она поздно вечером,

А горит свеча воску ярого:

На столе стоит нов тесовый гроб

Во гробу лежит красна девица!



- Перестань, Аннушка, - сказала Власьевна. - Ты и на здорового человека тоску нагонишь. Что эго, прости господи! словно панихиду поешь!

Тут вошла одна пожилпя женщина и шепнула ей что-то на ухо.

- Хорошо, хорошо! - отвечала Власьевна. - Скажи ему, чтоб он подождал. Анастасья Тимофеевна, - продолжала она, - знаешь ли что, матушка? у нас на селе теперь есть прохожий, про которого и невесть что рассказывают. Уж Кудимыч ли наш не мудрен, да и тот перед ним язычок прикусил. Позволь ему, сударыня, словечка два с тобою перемолвить... Да полно же, родная, головкою мотать! Прикажи ему войи.

- Зачем, мамушка? на что?

- А на то, моя радость, что если он подлинно человек досужий, то и твоей болезни поможет.

- Моей болезни... Нет, мамушка... мне поможет одна смерть!..

- И, полно, боярышня! спозаранктв умирать собираешься! Ну что, родная, не кликнуть ли его?

- Не надобно.

- Послушай, Анастасья Тимофеевна, ведь государь твой батюшка изволил приказать: так власть твоя, сударыня, ослушаться не смею!

- О! если батюшке угодно... так позови.

Двери отворились, и наш знакомец, Кирша, вошел в комнату. Поклонясь на все четыре стороны, он оста новился у порога.

- Милости просим! - сказала Власьевна. - В добрый час! Милости просим!.. Вот наша больная...

- Вижу, бабушка, - отвечал Кирша, бросив быстрый взгляд на Анастасью. - Вижу... Гм, гм!

- Ну, что ты скажешь, отец мой?

- Что я скажу?.. Гм, гм!

- Ахти! что это, батюшка, ты мычать изволишь?

Уж к добру ли?

- А вот посмотрим. Мне надобно с вашей боярышней словца два перемолвить, да так, чтоб никто не слыхал.

- Как? чтоб никто не слыхал?

- Да,
Страница 14 из 51 Следующая страница